Карта сайта

Переводы

МЭЙЛИН – Триптих

梅岭三章

一九三六年冬,梅山被围。余伤病伏丛莽间二十余日,虑不得脱,得诗三首留衣底。旋围解。

 

Зимой 1936 г. я оказался в окружении в горах Мэйшань. Раненый и больной, пролежал в лесной чащобе больше 20 дней. Думал, что не выживу, тогда-то и написал эти три стихотворения и спрятал их за подкладкой одежды. Но в итоге мы вырвались из окружения.

 

断头今日意如何?  А если голова слетит сегодня?

创业艰难百战多。  Бои и битвы…Тропы нелегки.

此去泉台招旧部,  К погибшим братьям я отправлюсь за подмогой,

旌旗十万斩阎罗。  И Князя тьмы поднимем на штыки.

 

南国烽烟正十年,  Уж десять лет весь Юг в огне сражений,

此头须向国门悬。 И на воротах вздернуть голову мою давно пора.

后死诸君多努力,  А вы, кто выживет, мне шлите вести  –

捷报飞来当纸钱。  Как поминальный дар, победное «ура».

 

投身革命即为家,  Я Революции себя вручаю без остатка.

血雨腥风应有涯。  Кровавый дождь утихнет, кончатся невзгоды.

取义成仁今日事,  Пусть жизнь отдам, но, верю, – не напрасно:

人间遍种自由花。  Повсюду расцветут цветы Свободы.

***

 

ГО МОЖО

УЛОЧКА  В  НЕБЕ

 

Заблестели огни вдали,

Словно звездный мерцающий рой.

Загорелись звезды в выси,

Как фонарики над головой.

 

И мне чудится, что в вышине

Освещенные улочки пролегли,

Отворили купцы свои лавки-прилавки,

Навезли диковин со всей земли.

 

Млечный путь[1] ведь совсем не широк –

Кто  захочет, тот вброд перейдет.

И на буйволе едет Пастух[2]

К той Ткачихе, которая ждет.

 

И сейчас, в этот час, в высоте

Мимо лавок гуляют они.

Ты не веришь – ты думаешь, звезды летят?

То в руках у влюбленных дрожат фонари.

 

24 октября 1921 г.

Из сборника «Звездное небо».

Книгоиздательство «Сяньдай». Шанхай, 1924.

 

* * *

 

 

 

Люй Юань

 

ПЕРЕЧИТЫВАЯ БИБЛИЮ

– опус № Х, написанный в «коровнике»[3]

 

В детстве знакомый христианин

Библию мне подарил на память:

«Читай, мой мальчик, читай день за днем,

И ты увидишь ворота рая».

 

В юные годы я встретил поэта –

Библию он держал на столе у окна:

«Пусть говорят, что нет здесь ни капли науки –

Древо искусства взрастила она».

 

Я сам от религии был далек,

Стихи писал без особого толку.

Юношей Библию я из моды купил

И отложил, не читая, на полку.

 

Попутал меня «преступник Вэнь Чан»[4]

Снова падение, теперь уж до дна – додавили!

Все мои книги попали в костер,

Библию только они упустили.

 

И вот по ночам, когда мне не спится, –

Боль на душе, мне не до сна –

Я раскрываю запретную книгу

В мерцанье лампадки, как в древние времена.

 

Меня не волнует поэтика слога,

Разгадку судьбы найти я не тщусь.

Мне бы печаль разогнать. Но невольно

Я, словно Данте, в Иное несусь.

 

Не нимбов сиянье, не чудеса неземные –

Нет, я здесь вижу деянья живых.

Порядки похожи на наше время,

Мораль же повыше, чем наша – увы!

 

Я преклоняюсь пред Моисеем –

Но больше еще меня потрясает

В развалинах храма погибший Самсон.

 

Давид и в сражении человечен.

Творец «Песни песней» полон страстей.

Мудрость царя Соломона вечна,

Но старость он встретил, как смертные все.

 

Пусть мне непонятно, как вера спасла Даниила,

Когда он был сброшен в яму ко львам,

И как Иосиф, преданный братьями,

Судьбу преломил и сановником стал,

 

Но сердцем я с Тем, кто нас утешает,

Кто помогает нам в муках дней –

Босой и кроткий Назаретянин,

Печальник, Спаситель заблудших людей.

 

Он был уверен, что в Царстве Небесном

Блаженство и равенство все обретут.

«Я – Сын Человеческий», – так он звался.

Царем же позже его назовут.

 

Но кто объяснит вековую загадку,

Последний стон, покачнувший крест:

«Или, или! Ламма савахфани!

Зачем ты оставил меня, Отец!»

 

Не запятнала грязь Магдалину –

Светлей диаманта ее чистота –

Слезами омыв Учителю ноги,

Пошла за ним до подножья креста.

 

Пилату нельзя отказать в уваженье:

Хоть он не воспринял Истины свет,

Христа принужден был отдать на распятье,

Но смог заявить: «Вины на Нем нет!»

 

Готов посочувствовать даже Искариоту:

Кровавые деньги он все же вернул

И в горьком раскаянье перед содеянным

Веревку на шее себе затянул.

 

Читать я дальше просто не в силах,

Мысли бегут, как волна за волной.

Звезды редеют, месяц бледнеет.

Крик петуха над деревней глухой…

 

Сегодня Христа распяли бы снова и снова,

И за него ни за что б не вступился Пилат,

Позор бы навечно покрыл Магдалину,

Иуда прожил бы в сверканье наград.

 

Вокруг все затихло. В «коровнике» жалком

Друзья по несчастью в подушку храпят.

Завтра нас снова принудят к «признаньям»

«Борьба без пощады»[5] и критики град.

 

«Оставь надежду всяк сюда входящий».

Но в бренном теле дух всегда живет.

Кому молиться о спасенье и пощаде?

Я атеист, и мне Судья – народ.

 

1970 г.

 

ПРОПЛЫВАЯ  МИМО ЛОРЕЛЕЙ

 

Легкий ветер с мелким дождем.

Стены замков, шпили церквей,

Отражаясь, качаются в глади воды –

Ни морщинок, ни шрамов на ней.

Это Рейн.

 

А когда-то в неистовстве бурь

Здесь звучала песня во мгле,

И бесстрашные люди неслись

На погибель к зловещей скале.

 

Генрих Гейне об этом писал,

И сейчас на корме я стою.

Бонапарт тут поил коней,

Но сегодня я здесь, Лорелей,

Чтоб услышать песню твою.

 

Но не вижу тебя среди скал

И не слышу манящий напев.

Видно, песня – буре ответ,

Где есть страх – там есть и соблазн.

Но без песен и Рейна нет.

 

Здесь шампанское льется рекой,

Пляшут диско – тебе не понять!

Проплывая под мрачной скалой

И взирая на гладь за кормой,

Одиноко придется стоять.

 

И душой уношусь я отсюда

В те края, где Ушаньская фея[6] живет.

Вижу я трудовые картины,

Города, поля и плотины,

И Янцзы величавый ход.

 

Лорелей! О, моя Лорелея!

Мой Китай – ты в моей судьбе.

На краю земли, самом дальнем,

Вопреки любым расстояниям

Твои песни зовут к себе.

 

* * *

 

   Хай-цзы

ДВЕ ДЕРЕВНИ

Деревни мира и любви

Деревни – родина поэтов

Деревни быстротечной красоты

Прекрасных идеалов совершенство.

 

Майское небо, стан лебединый

Деревни молчат одиноко в полях

В разное время – кто раньше, кто позже –

Здесь мы родились: Пушкин и я

 

Ветер летит над нашей деревней

Ветер летит над деревней Хай-цзы

Ветер летит над ветрами деревни –

Свежий порыв, далекий порыв

 

В северных звездах созвездия юга

Пушкин и я в колыбелях лежим

Стихи о девицах, стихи о рыбах

Спят под дождем, а дождь – это смерть!

 

Ветер бушует в ночи над деревнями

Деревни молчат, две деревни во сне

На берегу, словно жемчуг чернеющий

Всех крепче спит деревня Хай-цзы

 

Февраль-май 1987 г.

 

* * *

Ван Цзяньчжао

ВОРОН  НА  СНЕГУ

Снег лежит, а ворон,

Словно вобрав в себя всё одиночество космоса,

Каркает и разрывает

Старую потёртую рубаху заката.

 

Тонкие лапки быстро перебирают

Комочки снега и пожухшие листья,

Как будто он ищет перья своих сородичей

И жалкие крохи потерянной правды.

 

Клен шатается по ветру у края дороги,

Сгорбленный, словно старуха,

Уставшая от деторождения,

Потерявшая упругость плоти и музыкальность души.

Клен шатается, потихоньку сбрасывая шмотья коры –

Это последняя трапеза голодного ворона.

 

Бытие. Его цель – соответствие.

Белый снег истекает грязной водой,

Размачивает в ней чёрно-белый негатив фотографии.

А наш знакомый ворон

Замерзает в туманной стуже,

Становясь одним из органов ночи.

 

* * *

 



[1] Млечный путь – по-китайски «Небесная река».

[2] Китайский миф о двух влюбленных – Пастухе и Ткачихе рассказывает о том, что они были насильственно разлучены и оказались на разных берегах Небесной реки.

[3] «Коровниками» называли трудоисправительные колонии  в период «культурной революции».

[4] Вэнь Чан – божество-покровитель литературы в даосской религии.

[5] Имеются в виду так наз. «собрания борьбы» в период «культурной революции».

[6] По преданию фея горы Ушань жила на берегах реки Янцзы.