Home » Ли Иннань » Родители » Воспоминания » Ли Иннань. Ли Ша – цветок на песке.

Карта сайта

Ли Иннань. Ли Ша – цветок на песке.

ЛИ  ША —  ЦВЕТОК   НА  ПЕСКЕ

Ли Иннань

Елизавета Павловна Кишкина – русская женщина, профессор Пекинского университета иностранных языков, многолетний член Всекитайского Народно-Политического Консультативного Совета. На ее долю выпало пережить практически все перипетии сложной истории российско-китайских отношений в 20-м веке.

В большой квартире в самом центре Пекина, на рабочем столе лежит почти уже законченная рукопись воспоминаний, охватывающих 90 лет жизни. Перелистаем некоторые страницы:

Китай. Название этой загадочной страны вошло в мое детское сознание, когда я читала чудесную сказку Г.Х. Андерсена «Соловей», которую он начинает обращением к своим маленьким читателям: «Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители китайцы и сам император китаец?»

— Нет, ничего не знаю, — подумала  я. — Где же она находится, эта страна? А, может, она вообще существует только в сказке?

Лиза Кишкина родилась в небольшой дворянской усадьбе, затерявшейся среди саратовских степей. Родители Павел Семенович и Прасковья Михайловна Кишкины были по-русски хлебосольными. Длинный стол накрывался прямо на дорожке, в тени раскидистого сада, и за него садилось человек двадцать-тридцать  – домочадцы, друзья, дальние и ближние родственники, приезжавшие в родовое имение Студенку.

Где-то за тысячи километров, на западе гремела Первая мировая война, а в другой стороне, на востоке полыхали междоусобные войны и народные волнения в измученном бедами Китае. Но что могла об этом знать маленькая девочка, с любопытством разглядывавшая картинки в книжке? Прочитать эту книжку она смогла намного позже, уже в Москве, в коммунальной квартире. Прасковья Михайловна, потерявшая в революцию мужа, перебирается сюда вместе с детьми, спасаясь от голода в Поволжье.

Москва становится родным городом для девочки. И здесь в ее формирующийся духовный мир снова врывается Китай.

В 20-е годы в советской прессе  много писалось о революции и рабочем движении в Китае.  Я с интересом рассматривала фотоиллюстрации в журналах, которые выписывал мой брат. И вот как-то раз мой взгляд задержался на небольшом фотоснимке: на нем была запечатлена огромная площадь, запруженная народом, сплошное море серых одежд и черных голов. На возвышении в длиннополом халате стоял высокий худощавый человек, рука его была вытянута в выразительном жесте. Рука  эта с широко растопыренными пальцами почему-то особенно привлекла мое внимание. «Таким вот и должен быть настоящий оратор», — решила я.

Из подписи к фотоснимку я узнала, что это митинг в Шанхае во время всеобщей забастовки рабочих 30 мая 1925 года, а выступает перед массами Председатель Шанхайской федерации профсоюзов Ли Лисань.

Ли Лисань – это трехсложное имя для Лизы Кишкиной тогда ничего не значило,
но оно отложилось в глубинах памяти, чтобы со временем всплыть на поверхность.

Жизнь фатально подталкивала ее в сторону Китая. В 1931 году семнадцатилетняя девушка, выпускница фабзавуча, добровольно вызвалась поехать на работу на Дальний Восток: ее тянули неизведанные края, желание вырваться из будничной рутины. Лизу распределили на работу в Дальневосточное краевое издательство, кроме всего прочего, издававшего еще общественно-политическую литературу на китайском языке. Ведь в то время на шахтах и рудниках Дальнего Востока трудились десятки тысяч рабочих-китайцев, китайские огородники и водовозы снабжали овощами и питьевой водой жителей Хабаровска и Владивостока, где, помимо «чайна-таунов», существовали также закрытые учебные заведения для подготовки кадров КПК.

Вот тут я впервые и столкнулась с китайцами, сошедшими уже не со страниц сказки или журнала, а с реальными людьми во плоти и крови. Все они были коммунистами или комсомольцами, работали редакторами и  переводчиками в китайской секции издательства. Приятные в общении, деликатные и культурные, они вызывали во мне глубокое уважение своей преданностью делу китайской революции. Говорю это не для красного словца —  ведь нас, тогдашнюю молодежь, действительно, воспитывали в духе интернационализма.

И здесь Лизу снова поразило имя Ли Лисань. На работе ей попалась брошюрка, на обложке которой красовалось название «Борьба с ленинизмом». Бдительная комсомолка в смятении бросилась к редактору. Оказалось, технический недосмотр – должно было стоять «Борьба с лилисанизмом». Но что такое «лилисанизм»? «Это политическая ошибка, допущенная лидером КПК Ли Лисанем», — серьезно объяснили ей. Крупную политическую ошибку, несомненно, мог совершить только солидный человек в летах — Ли Лисань тут же представился Лизе  чуть ли не благообразным старцем с длинной седой бородой. Она никак не могла предполагать, что именно он станет человеком ее судьбы.

Осенью 1933 года, когда Лиза вернулась в Москву, в доме у друзей, работавших в Коминтерне, произошло это знакомство. Е.П. Кишкина описывает это так:

    В гостях у Ян Суна сидел незнакомый мне китаец. Высокий, худощавый, с пышной шевелюрой. При нашем появлении он поднялся с кресла и сдержанно поздоровался. Его представили мне как Ли Мина. Пока мы с подругой болтали, он не проронил ни слова.  По секрету сказать, намерением наших друзей было сосватать за Ли Мина  мою подругу Клаву. Она была очень хороша собой — с зелеными лучистыми, русалочьими глазами. Рядом с ней я чувствовала себя дурнушкой и уступала ей пальму первенства во всем.

Но получилось иначе. Пропав на некоторое время из вида (позже выяснилось, что он по поручению Коминтерна уезжал в Казахстан налаживать секретную радиосвязь с ЦК КПК), летом 1935 г. Ли Мин снова появился в Москве, позвонил Лизе и предложил встретиться. К этому времени она уже знала его настоящее имя. Произошло это неожиданно:

Как-то в доме у Фриды Логиновой, моей приятельницы по Дальнему Востоку, разговор коснулся наших друзей-китайцев. И тут я снова услышала имя Ли Лисань. О нем говорили как о хорошем знакомом. «Почему же это я никогда его не видела?» — удивилась я . «Как это не видела? Ты что, не знаешь Ли Мина?»  «Знаю, конечно.»  «Так  это и есть Ли Лисань,» — последовал огорошивший меня ответ. » Тот самый «оппортунист Ли Лисань»? Не может этого быть!  Такой  молодой!»

Политические ошибки Ли Лисаня не испугали Лизу. А его революционная биография, его честность, смелость и верность идеалам создавали в глазах  юной девушки романтический ореол, внушали уважение и симпатию. Незаметно, само по себе зарождалось какое-то особое чувство, которое, вероятно, и называется любовью. В феврале 1936 г. Ли Лисань и Лиза  поженились.

Ли Лисань был в то время членом делегации КПК в Коминтерне, заведовал китайской секцией Издательства «Иностранный рабочий» и редактировал газету «Цзюго шибао» («За спасение Родины»), распространявшуюся в Китае. Молодожены поселились в общежитии Коминтерна на Тверской. Теперь в этом здании располагается гостиница «Центральная», а тогда вход был строго по пропускам, и приезжавшие в СССР нелегалы и политэмигранты размещались по этажам: на одном этаже поляки, на другом – немцы, на третьем – китайцы… Ли Лисань и Лиза занимали маленькую 11-метровую комнату на 5-м этаже, окнами во двор. Этот зажатый зданиями узкий двор с приземистым флигелем с краю надолго врезался в память, ассоциируясь не только с медовым месяцем, но и с тяжелыми событиями 1937-1938 годов.

Политические репрессии в СССР не обошли и иностранный островок на Тверской. В коридорах по ночам слышался топот сапог и бряцанье солдатского оружия. Шли аресты среди работников Коминтерна. На китайцев повальные аресты обрушились в начале 1938 года. Всех, кто работал в китайской секции Издательства «Иностранный рабочий», арестовали в феврале одного за другим.

Рано утром 23 февраля 1938 года нас с мужем разбудили голоса за дверью  и громкий требовательный стук в дверь. Пришли за нами! Входят двое в военной форме. «Гражданин Ли Мин?» — спрашивает старший.  — «Я». — «Вы арестованы». Наступает минута расставания. Сердце у меня обрывается. Ли Мин бледен, но внешне спокоен. «Лиза,» — говорит он мне, — » Я ни в чем не виновен ни перед китайской компартией, ни перед советским народом. Моя совесть чиста. Передай это нашему представителю в Коминтерне.»

Ли Лисаня увели в ночь, прогнав пешком под конвоем до самой Лубянки. А у Лизы начались «хождения по мукам». Ее долго «обрабатывали», заставляя отречься от мужа, и наконец вынесли дело на общее комсомольское собрание. В огромном актовом зале института было зачитано постановление об исключении Елизаветы Кишкиной из комсомола как жены «врага народа» за «потерю бдительности».

Дают слово мне. Внутренне вся похолодев, но внешне сохраняя спокойствие, я заявляю, что согласиться с такой формулировкой не могу. Следствие должно показать, насколько справедливы обвинения в отношении Ли Лисаня. Что же касается меня лично, то никаких подозрительных действий я у мужа не наблюдала, а если бы они были, я не могла бы  их не заметить, так как жила с ним бок о бок.

Положив комсомольский билет на стол, Лиза при гробовом молчании вышла из зала.

Бутырка, Таганка, Матросская Тишина… Сколько тюрем в Москве!  И  везде нескончаемые очереди к крохотным оконцам. После долгих часов стояния туда замерзшими пальцами подают документы, называют с трепетом имя, чтобы услышать шорох переворачиваемых страниц и грубый голос:

«Нету такого!»

Прошло больше полугода прежде, чем Лизе удалось найти в списках имя Ли Лисаня. Но свидания с заключенным не разрешили. Можно было только ежемесячно передавать небольшую сумму денег, которую Лиза выкраивала из своей скудной стипендии. Когда Ли Лисань в тюрьме получил первую денежную передачу, он не мог сдержать слез – это была весть о том, что его любят и ждут.

Много позже, вернувшись на Родину, Ли Лисань часто рассказывал о своих злоключениях и о том, как преданно и твердо вела себя Лиза. Может быть, поэтому в 1949 г. Мао Цзэдун, пожимая ей руку, сказал: «Хороший товарищ!»

Мужественное поведение в тюрьме и содействие, приехавшего в СССР Чжоу Эньлая, видного деятеля КПК и будущего Премьер-министра КНР, помогли Ли Лисаню в ноябре 1939 года выйти на свободу. Но Коминтерн не восстановил его членства в партии. С большим трудом удалось избежать выселения за 101-й километр и устроиться на прежнее место работы уже в качестве простого переводчика. А поселиться пришлось в коммунальной квартире, в той же комнате, где за ширмой жила семья Лизиного брата.

В день последнего выпускного экзамена в Институте иностранных языков,
где  училась Лиза, началась Великая Отечественная война. Ли Лисаня как «неблагонадежного иностранца» на фронт не взяли, но он рыл окопы под Москвой, дежурил в противовоздушной обороне на крышах, стоял на морозе в очередях за хлебом. Лиза работала учительницей в сельской школе и разнорабочей в типографии, выпускала листовки для фронта, помогала убирать урожай в колхозе. В конце войны ее, как и сотни тысяч других мужчин и женщин, наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

На русскую землю пришла победа, и с нею — надежды на лучшее. Но Ли Лисань не мыслил своего будущего вне Родины. Летом 1945 г., как только обстановка стабилизировалась, ему удалось передать письмо в ЦК КПК с просьбой разрешить вернуться в Китай. Это намерение вызвало бурю чувств в душе у Лизы:

Сердце у меня похолодело: вот оно, то самое, чего я все время ждала с трепетом, чего так боялась! Значит, нам предстоит разлука и, возможно, навсегда. Ли Мин в утешение говорил, что при первой же возможности вызовет меня к себе. Учитывая свое беспартийное состояние, он предполагал, что будет работать переводчиком или редактором, а я стану преподавателем русского языка “Русский язык теперь в Китае нужен. Мы оба сможем быть полезными”,— убежденно говорил он. Мы мечтали, что у нас будет своя квартирка, и, главное, мы будем вместе. На большее мы не рассчитывали.

31-го декабря 1945 г., под самый конец рабочего дня, Ли Лисаня срочно вызвали в международный отдел ЦК ВКП(б). Лиза в ожидании мужа стала готовиться к встрече Нового года.

За новогодними хлопотами забыла о времени. Взглянула на часы: уже одиннадцатый час. А где же Ли Мин? Что это его до сих нет? В душе шевельнулось беспокойство. Стала поминутно поглядывать на стрелки — время приближалось к одиннадцати. Тревога в сердце нарастала — опять что-нибудь случилось?

В двенадцатом часу дверь распахнулась — на пороге стоял сияющий Ли Лисань. Лиза бросилась к нему: «Что случилось?»

«А ну-ка, попробуй угадай!» — засмеялся он.

Лиза гадала на все лады, но никак не могла попасть в точку.

“ Представь себе! Я снова  член ЦК!” — наконец объявил ей муж.

“Не может быть! Ведь ты даже не член партии, тебя же исключила Контрольная комиссия Коминтерна.”

Только в этот день Ли Лисань узнал о том, что КПК не признал постановления Коминтерна и на 7-м съезде партии его переизбрали в члены ЦК.

«Мне сейчас официально сообщил об этом сам заведующий международным отделом  Панюшкин. И руку долго жал!»

15 января 1946 г. на Ярославском вокзале Лиза с маленькой дочкой Инночкой провожала мужа. Он уезжал конспиративно во Владивосток, откуда советским военным самолетом его перебросили в Харбин.

Поезд тронулся. С тоской я смотрела ему вслед. Внутри у меня все как бы окаменело. По возвращении домой, не раздеваясь, легла на кровать в состоянии полной апатии ко всему происходящему и так пролежала до вечера…

В душе я не слишком верила в наше воссоединение с  Ли Мином, потому что знала, что это зависит не от него. Сколько всяких барьеров стояло на нашем пути! Чтобы русской женщине разрешили выехать вслед за мужем в Китай – такого  еще не было. И, наоборот, сколько я знала примеров, когда мужья исчезали по приказу партии, а женщины оставались одни с ребенком на руках!

Однако Ли Лисань постарался сделать все возможное и невозможное, чтобы Лиза смогла приехать в Китай. Его желание не расставаться с женой встретило сочувствие и понимание. ЦК КПК  дал добро на приезд Лизы, но предстояло преодолеть еще много препон, чтобы прорвать «железный занавес», которым Советский Союз оградил своих граждан.

А в это время ситуация в Китае роковым образом усложнялась – назревала гражданская война.

Гражданская война в Китае – это стало одним из главных доводов, который приводили мои родные и друзья, отговаривавшие меня от поездки в эту страну:

“Ну куда ты едешь! Там же идет война. Мало ты намучилась здесь в военные годы? Как ты там будешь жить, да еще с ребенком?!”

   На это я неизменно отвечала:

   “Ведь живут же там с детьми. Сколько детей в Китае! Вот и я буду жить.»

     И, действительно, трудности меня не страшили – с ними мне постоянно приходилось сталкиваться и на родине, причем не только в военное время.

24 сентября 1946 г. Е.П. Кишкина выехала в Китай вместе с  дочерью Инной.

Началась вторая половина ее жизни – столь же негладкая и, может быть, даже более насыщенная впечатлениями, страданиями и радостями.

Но вначале ее ожидало множество приятных сюрпризов. Харбин оказался почти русским городом с колокольным звоном церквей, крещенским водосвятием, пасхальными визитами, веселой опереттой. Ли Лисань, занимавший в то время ответственные посты в ЦК КПК, окружил жену любовью и заботой, позволив ей устраивать семейный быт, как ей хотелось – на русский лад. В 1947 г. в Харбине появилась на свет их младшая дочь Алла. А весной 1949 года приехала из Москвы мама – Прасковья Михайловна.

  Позднее многие женщины не раз мне советовали:

«Чего вы ждете? Рожайте дальше! Условия ведь позволяют».

Да, условия позволяли, но мне не улыбалось оставаться просто женой и матерью  при детях.

 «Хватит!» – решила я. – «Надо заниматься делом».

Буквально через месяц после приезда в Харбин Лиза начала твердить и мужу, и всем знакомым, что очень хочет пойти на работу. Ей казалось диким сидеть без дела, ведь она начала работать практически со школьных лет.

Отдых мой затянулся, и я изнывала от ничегонеделания. Я несколько раз предлагала свои профессиональные услуги, связанные с французским языком, но встречала только непонимающие улыбки:

«Какой французский?» Для Харбина это была совершенная экзотика.

Моя подруга Чжао Сюнь, директор военной Школы русского языка, сказала:

«О чем ты говоришь? У тебя же есть русский!»

Русский язык в ту пору был единственным и незаменимым.

В начале 1947 года Лизу зачислили в штат Школы русского языка при Штабе Народно-освободительной армии (НОА). Так началась преподавательская деятельность Е.П. Кишкиной в Китае, продолжавшаяся более полувека.

Преподавателем я вначале была, наверное, не очень умелым, но зато энтузиазма было хоть отбавляй, и это компенсировало мой непрофессионализм. Я с вдохновением читала со студентами «Буревестник» Горького и другие произведения моей любимой русской литературы. Впрочем, педагогическая база у меня все-таки была заложена в институте, где мы изучали методику преподавания иностранных языков и разные другие предметы, что во многом облегчило мою педагогическую деятельность.

Ощущая необходимость преодолеть языковой барьер, Лиза начала заниматься китайским языком, старательно запоминала иероглифы, но работа оставляла мало времени для систематических занятий, и  языком приходилось, в основном, овладевать на практике.

«Тебе нужно дать китайское имя, чтобы китайцам было удобнее тебя называть», — решил Ли Лисань. Он сам выбрал для нее по созвучию два иероглифа: Ли Ша. Ли – по фамилии мужа, а Ша – женский иероглиф имени: «цветок на песке». Так Елизавету Павловну Кишкину и стали называть в Китае.

Цветок на песке… Потом я не раз думала:  «А ведь это моя судьба!» Я ведь и вправду оказалась на зыбучем песке, оторванная от своих корней и с трудом врастающая в чужую почву.

В начале 1949 г. части НОА вошли в Пекин, и в апреле того же года Елизавета Павловна переезжает туда вслед за мужем. Не хотелось покидать насиженное место в уютном Харбине, но было ясно, что столицей нарождавшейся республики должен был стать Пекин, и Ли Лисань по долгу службы обязан находиться там.

Официально Китайской Народной республики пока еще не существовало. Но на всех парах шла подготовка к ее провозглашению. На конкурсных началах разрабатывался проект герба и государственного флага, разворачивалась организационная работа по проведению торжественной церемонии на площади Тяньаньмэнь, которая должна была состояться 1-го октября. Дата была выбрана не случайно: помимо того, что осень – самое хорошее время года в Пекине, само название месяца имело символическое значение. Октябрь созвучен Октябрьской революции, залпы которой «донесли до Китая марксизм-ленинизм» – эту цитату Мао Цзэдуна тогда все знали наизусть.

Советский Союз – это звучало гордо, но дипломатических отношений с СССР  китайских коммунистов еще не существовало. Все контакты и переговоры шли по партийным и другим неофициальным каналам.

Связь с советской стороной принимала все более насущный характер, и ЦК КПК поручил Ли Лисаню поддерживать регулярный контакт с Генконсулом СССР в Пекине С.Л. Тихвинским. Тогда это была строго засекреченная и, скажем прямо, почетная для Ли Лисаня миссия. По крайней мере, мы с мужем так это воспринимали. Задание это Лисань получил еще весной 1949 года, когда мы жили в гостинице «Люго фаньдянь» («Шесть держав»), в центре старого Посольского квартала. Под покровом темноты муж садился в автомобиль с зашторенными окнами и направлялся в Генконсульство, которое находилось буквально в двух шагах от гостиницы. Это казалось смешным, но таковы уж были правила конспирации, которые нарушать не полагалось. Беседы с Тихвинским проходили при закрытых дверях в строго конфиденциальной обстановке. После установления дипломатических отношений между государствами этот канал, естественно, прекратил свое существование.

И вот, наконец, 1-е октября 1949 года. Раннее утро.

В этот исторический день Е.П. Кишкина оказалась на площади, под стенами древнего императорского дворца. На груди у нее была приколота красная шелковая ленточка с золотыми иероглифами, заменявшая гостевой билет. Ли Лисань, вошедший в состав первого Народного правительства, подвез жену на машине, а сам поднялся на самый верх, где ему было определено место как министру труда и руководителю Всекитайской Федерации профсоюзов.

Трибуны на площади Тяньаньмэнь заполнены до отказа. И сама площадь запружена народом. Но никакого беспорядочного движения не наблюдалось: все стояли рядами, очень плотными, и терпеливо ждали. Солдаты образовали заградительную цепочку, и перед трибунами осталось широкое пространство для прохождения войск и демонстрантов.

Ли Ша прошла на гостевую трибуну, где находились малочисленные иностранные гости, в том числе и советские. Их не пригласили на самые почетные места, над воротами дворца, потому что советская делегация, прибывшая на празднование, была не правительственная, не партийная, а имела всего лишь статус культурной. Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР находился в то время еще на самом юге Китая, вместе с остатками армии Чан Кайши. В данном случае Сталин решил строго соблюсти все дипломатические приличия.

Советскую культурную делегацию возглавлял Александр Фадеев, стяжавший славу в Китае романом «Молодая гвардия». Его заместителем был Константин Симонов, повесть которого «Дни и ночи» тоже была уже переведена на китайский язык. Оба писателя находились на трибуне, неподалеку. Здесь же стоял и мой старый знакомый, поэт Сяо Сань, (известный в СССР как Эми Сяо), сопровождавший советских писателей во время их пребывания в Китае. Он и познакомил меня с ними. Фадеев показался мне сдержанным, немногословным. Симонов тоже держался как-то скованно и был не менее скуп на слова. Таков был, видимо, советский эталон поведения, не допускавший раскованности, свободы общения во время пребывания за границей. Да и к тому же деликатность момента (формальное отсутствие дипломатических отношений), размытость статуса делегации, видимо, вынуждали к особой осторожности.

Люди на площади ждали, и напряжение ожидания усиливалось с каждой минутой. И вдруг воздух взорвался громовыми аплодисментами. Высоко наверху, на правительственной трибуне появился Мао Цзэдун в сопровождении своих соратников-коммунистов и лидеров демократических партий. Лица руководителей издалека были трудно различимы, но все знали, кто там, и вся площадь рукоплескала. Мао Цэздун подошел к микрофону, и на площади, словно по команде, воцарилась тишина. Всех переполняло сознание торжественности и значительности момента. Своим мощным голосом с резким хунаньским акцентом Мао произносит краткую речь, оповещая о рождении Китайской Народной республики. Он нажимает пусковую кнопку, и в центре площади взвивается красный пятизвездный флаг, только что провозглашенного государства.

И в этот момент произошел комический случай, о котором часто вспоминает Елизавета Павловна:

С восточной стороны, в арочных проемах ворот, уже видны воинские части, готовящиеся вступить на площадь. И вдруг на широком свободном пространстве перед трибунами возникает нивесть откуда взявшаяся и мчащаяся со всех ног… собака. Минута оторопелого молчания, а затем всплеск оглушительного хохота, вырвавшегося из сотен тысяч глоток, и возгласы:

«Гляньте-ка, Чан Кайши! Чан Кайши бежит, уносит ноги!»

Под всеобщий хохот и улюлюканье собачонка удваивает прыть и скрывается из виду. Площадь успокаивается и затихает. Начинается парад.

На другой день после провозглашения КНР 2 октября 1949 года были разорваны  отношения с гоминьдановским правительством, и объявлено о дипломатическом признании КНР. Следует сказать, что СССР стал первым государством, признавшим новорожденную республику. За этим не замедлила последовать цепочка признаний всеми странами социалистического лагеря. Что касается Запада, то для установления отношений с ним потребовалась еще четверть века.

А ровно пятьдесят лет спустя Елизавета Павловна – Ли Ша снова  стояла на гостевой трибуне Тяньаньмэнь. Много воды утекло, много событий отгремело. В мифологическое прошлое канули 50-ые – «золотой век» советско-китайской дружбы, когда советские специалисты были почетнейшими людьми в Китае и повсюду звучала песня: «Русский с китайцем – братья навек». Это были самые спокойные и счастливые годы в жизни четы Ли. А потом неожиданный перелом:

Никита Хрущев в сердцах рубанул с плеча и этим вбил кол и в без того напряженные отношения между двумя странами. В течение очень короткого времени – двух недель или месяца  — всех специалистов (а их было тысяч десять) поспешно вывезли из Китая. Пассажирских поездов не хватало, и на советской территории людей со всем нажитым в Китае добром грузили на открытые платформы.

Трудно было сразу понять, что происходит.

Вокруг нас, как в далекие 30-е годы, снова образовывался вакуум. В доме все реже звонил телефон, перестали появляться гости. Бывало, даже при встрече в парке хорошие знакомые обходили нас стороной, делая вид, что не видят.

«Боже мой, — думала я, — как это все знакомо!»

Как выяснилось позже, свое темное дело сделали злонамеренные слухи о том, что Ли Лисань и  его жена имеют «незаконные сношения с заграницей». В конце концов Премьер КНР Чжоу Эньлай вызвал к себе Ли Лисаня и поставил вопрос ребром, на что Ли Лисань решительно отвечал:

«Лиза не может заниматься шпионажем. Я головой за нее ручаюсь. Она не бросила меня в самое трудное время, и сейчас я не могу отплатить ей злом за добро».

Муж долго убеждал Елизавету Павловну в том, что ей необходимо перейти в китайское гражданство, чтобы сохранить семью.

Я отдавала себе ясный отчет в том, что для члена ЦК иметь жену с советским паспортом  в такой обостренной ситуации было равносильно политическому самоубийству. Но я очень боялась, что никогда больше не увижу родных и друзей. И даже хуже – меня будут считать предательницей, изменницей Родины!

Но муж настаивал: «Я не думаю, чтобы те, кто тебя хорошо знает, стали считать тебя предательницей. Наоборот, тебя будут еще больше уважать за то, что ты осталась в Китае. И потом политическая ситуация меняется. Я верю, что советско-китайские отношения в конце концов наладятся, и ты опять сможешь ездить на родину. ».

Процедура перехода в гражданство КНР состоялась в сентябре 1964 года по личному разрешению Чжоу Эньлая. Ли Ша продолжала работать в Пекинском университете иностранных языков, где она осталась единственным русским специалистом. Студенты и коллеги любили ее и уважали. Но уже приближалась «культурная революция», смявшая все: семейный очаг, дружеские связи, нормальную жизнь.

В июне 1967 года погиб Ли Лисань, не выдержавший издевательств хунвэйбинов. На другой день были арестованы Ли Ша и обе ее дочери по обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза. Их увезли в тюрьму самого строгого режима – Цинчэн, где Елизавета Павловна провела в одиночке 8 лет. Выйти на свободу она смогла только тогда, когда усилиями Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина «культурная революция» пошла на спад.

Вспоминая сегодня о пережитом, Ли Ша не держит зла ни на кого: «Это история. А как можно обижаться на историю?» Она предпочитает рассказывать о хорошем: о полной реабилитации всей семьи, возвращении к любимой работе, внимании коллег и учеников, не так давно организовавших ее чествование в связи с 90-летием. И, конечно, радует, что сбылось предсказание Ли Лисаня: на ее первой родине, в России,  ее помнят и ценят. В особой папочке хранится юбилейный адрес Чрезвычайного и Полномочного Посла РФ в КНР И.А. Рогачева:

«В течение Вашей жизни много воды утекло и в Волге, наполняющей жизнью те места, откуда Вы родом, и в Янцзы, кормящей Вашу вторую Родину, разное довелось испытать и повидать, но, несмотря на трудности и тяжелые испытания, выпавшие на Вашу долю, Вы навсегда остались  верны идеалам добра и гуманизма».

Просторная квартира Елизаветы Павловны Кишкиной – Ли Ша всегда полна народу. Дочери, внуки, китайские и московские родственники, многочисленные друзья, профессора, ученые, бизнесмены, студенты из Китая и России. И все время звучит русская речь. Вечером 31 декабря на большом столе расставляются пироги, селедка, холодец, жареный гусь – все необходимые атрибуты русского празднества, а в полночь с хлопаньем открывается шампанское в то время, как за окном трещат китайские хлопушки и древний колокол в пекинском храме оповещает о наступлении Нового года. Но Елизавета Павловна не ложится: ведь еще через час российское спутниковое телевидение будет поздравлять жителей Сибири, и она услышит кремлевские куранты.

«Время сейчас такое – границы стираются. И я не чувствую себя оторванной от России» –  с удовлетворением говорит она.

 

 

(Напечано в журнале «Родина»)