Карта сайта

О, Пушкин!

О, ПУШКИН!

Ли Иннань (Китай)

 

Пушкин неотделим от моей жизни.

Когда я услышала его имя? Наверное, в самом раннем детстве, когда еще слова «пушка» не знала. Хотя ведь только что кончилась война, и я с подачи взрослых затвердила такой стишок:

Эти пушки на опушке

Не похожи на игрушки.

Эти пушки на границе,

Этих пушек враг боится.

Но я никогда не связывала вместе «пушка» – Пушкин. Фамилия эта воспринималась как нечто цельное, обособленное от всего прочего и относящееся только к нему – Александру Сергеевичу.

Я росла в Китае в русскоязычной семье, где тон задавала русская мама и даже отец-китаец говорил с нами, дочерьми, по-русски. Мама читала мне «У лукоморья дуб зеленый…», «Сказку о царе Салтане», «Сказку о рыбаке и рыбке» по книжкам, изданным в эмигрантском Харбине.

Но моя детская любовь к Пушкину больше всего идет все-таки не от мамы, а от моей русской бабушки Прасковьи Михайловны.

Бабушка приехала к нам в Пекин из послевоенной Москвы весной 1949 года. Исхудалая, в длинной темной юбке, закутанная в платок, она практически ничего не привезла с собой (да и что можно было привезти из той скудной жизни?). Собираясь в дальний путь – почти как на другую планету, она уложила в маленький чемоданчик только кое-какие вещицы, связанные с дорогими ее сердцу воспоминаниями.

Я была ее любимицей, и бабушка охотно показывала мне памятные предметы, пересыпая своими рассказами:

– Вот это, Инночка, щипчики для сахара. Мы ими еще в усадьбе, в Студенке, пользовались. У твоего дедушки было имение Студенка в Саратовской губернии.

– А вот смотри, блюдо какое красивое – 800 лет Москвы. Ты ведь у меня в Москве родилась.

Бабушка всем сердцем была привязана к Москве, где прошли ее юность и значительная часть жизни. Наверное, поэтому она бережно хранила эту поделку из белой пластмассы с рельефным изображением Кремля – советский сувенир, выпущенный в 1947 году.

– И Пушкин тоже в Москве родился?

– Да, и Пушкин тоже, – с гордостью подтверждала бабушка.

Я увидела Пушкина, благодаря ей. На маленьком портрете, наклеенном на картонку и вставленном в узенькую круглую рамочку, – портрете, хранившемся среди бабушкиных сокровищ. Теперь я знаю, что это была репродукция с картины Тропинина. Тоже непритязательное советское изделие массового пользования – возможно, из той серии, которая появилась в магазинах в 1937 году, когда власть предержащие вдруг вспомнили о великом поэте и бросились отмечать столетие его гибели.

Но трепетное отношение бабушки к Пушкину, конечно, родилось не в 1937 году, а гораздо раньше. Взросление ее пришлось на 80-е годы XIX-го столетия, когда уже прозвучала известная речь Достоевского и русское общество заново открыло Пушкина, вознесло его на пьедестал бронзового памятника в Москве и на вершину литературного Олимпа, как «чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа» (слова Достоевского). Воспитываясь в пансионе мадам Тарлецкой, что на углу Моховой, окнами на Кутафью башню, бабушка запоем перечитала все произведения поэта и приняла его в свое сердце. Теперь она передавала мне Пушкина, как частичку своей души.

Как раз в это время мама закладывала основы своей библиотеки, скупая все советские издания, которые поступали по соглашению между двумя странами и продавались в магазине «Международная книга» на главной торговой улице Пекина под названием Ванфуцзин (Княжеский колодец). Одним из первых заняло броское место в книжном шкафу трехтомное собрание сочинений А.С. Пушкина в твердой серой обложке. Издание предназначалось для взрослых, но бабушка начала его читать мне вслух, а потом уже я сама, усвоив русский алфавит, прошлась по нему, как говорится, от корки до корки.

Лирикой, я, само собой, прониклась позже, а сначала была поэма «Руслан и Людмила», прельщавшая новыми для меня фантастическими персонажами и необыкновенными коллизиями. Хотелось их не просто запомнить, но и претворить в жизнь. Так возникла игра-постановка «Бой Руслана с головой». Я садилась на шаткую табуреточку с синим бархатным сидением (приложение к туалетному столику), брала в руки какое-нибудь «оружие» и, азартно размахивая им и раскачиваясь на своем «коне», отважно мчалась в бой. А бабушка, которой уже трудно было двигаться, играла роль знаменитой головы, не поднимаясь со своего кресла, и согласно сценарию то глубоко дышала, то натужисто храпела. При этом мы с ней хором или по очереди декламировали пушкинские строки:

И, сморщась, голова зевнула,

Глаза открыла и чихнула…

После этого чиха я издавала восторженный крик:

Я еду, еду, не свищу,

А как наеду, не спущу!

И бой заканчивался, как положено, победой Руслана.

Бабушка ушла из жизни, когда мне было девять лет, оставив мне в наследство любовь к Пушкину.

Я продолжала увлекаться домашними постановками, в которые вовлекла сестренку Лялю и двоюродного братишку-китайчонка Маомао, который воспитывался в нашей семье. Маомао, только-только начинавшему говорить по-русски, я в качестве режиссера назначала роли с минимальным текстом, а Ляля, живая и игривая, выступала в образе лирических героинь. Себе же я оставляла роли разных характерных персонажей. Мы с удовольствием репетировали отрывок из «Сказки о мертвой царевне» – ту самую кульминационную сцену, где царевна падает замертво, отравленная злой мачехой. Как вы можете себе представить, царевной была Ляля, я читала текст за автора и за мачеху, а Маомао послушно изображал верного пса, который бросался на злополучное яблоко. Много раз мы повторяли эту сценку, показывали ее родителям и нашей русской няне.

А потом наступил черед Пушкина-романтика, который тоже накрепко вошел в мою жизнь.

Каждое лето мы проводили на море, и как же не хотелось расставаться с вольным простором, уезжать в тесноту городских стен! И я придумала для себя особый ритуал: накануне отъезда садилась на велосипед и отправлялась на берег моря, на какую-нибудь высокую скалу, о которую разбивались волны. Там, направив взгляд в сторону горизонта, с воодушевлением обращалась к единственному слушателю – морской пучине:

Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.

Пушкинские строки полностью передавали мое настроение и чувства, и я старалась вложить в них все, что переполняло сердце. Читала их, как заклинание, веря, что Пушкин поможет исполнить мое желание и на следующее лето я снова вернусь в эти заветные места.

Начало моей юности ознаменовалось Татьяной. Я старалась соотнести себя с ней, примеряла ее характер на себя: «Ей рано нравились романы; Они ей заменяли все». «Тиха, печальна, молчалива...» Нет, печальна я не была, а вот тиха и молчалива – пожалуй. Я даже пару раз по примеру Татьяны пыталась «на балконе предупреждать зари восход», однако – увы! – так и не смогла преодолеть свою любовь поспать и понежиться в постельке подольше. Но если говорить серьезно, Татьяна, действительно, стала для меня образцом – идеалом серьезного отношения к жизни, преданности долгу и верности в любви.

В одной из повестей К.Паустовского, которого в те годы я много читала, молодая героиня с восторгом сообщает, что выучила наизусть шесть глав «Евгения Онегина». Эта деталь произвела на меня такое впечатление, что я решила превзойти рекорд и выучить всю поэму, которую мы как раз «проходили» в советской школе. И пока учительница занудливо проводила разбор текста и главной идеи произведения, пока кто-то из одноклассников с запинкой отвечал у доски, я тайком раскрывала хрестоматию по литературе на нужном месте и про себя повторяла поэтические строчки. Строфа за строфой плотно укладывались в память, как прочный фундамент строящегося здания. Здания русского языка и великой русской литературы. И хотя всего «Онегина» я так и не выучила (дошла до половины седьмой главы, и тут закончились занятия в восьмом классе, а дальше пришло лето и с ним другие увлечения и интересы), но фундамент, заложенный Пушкиным, остался со мной навсегда.

Сколько раз – в разное время, в разных обстоятельствах – звучал в моей душе голос Пушкина, оформляя и направляя в свое русло движение эмоций, утешая, подсказывая, как жить дальше!

Особенно в тяжелое десятилетие 60-70-х годов ХХ века, когда рядом не осталось ни одной русской книги и даже сама русская речь воспринималась как вражеская, я радовалась тому, что со мной Пушкин, что я могу по памяти всегда обратиться к нему и никто не в силах мне помешать.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои…

В октябре 1966 года за мной с лязгом закрылись двери камеры Циньчэна – тюрьмы для самых важных «политических преступников». Я оказалась там как дочь «врагов народа», «советских шпионов».

В голове полный ступор. Ничего не могу сообразить, даже зрение помутнено. Как? Почему? Я ведь всегда была дисциплинированной девочкой,  первой ученицей, отличницей в институте. Меня любили учителя, директора, деканы. Кто бы мог подумать, что я попаду за решетку?!

И с горькой усмешкой мысль: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся!»

Чтобы успокоиться, начинаю мерить шагами камеру-одиночку. Пытаюсь навести порядок в душе, отвлечься от тяжкой действительности – и сами собой всплывают из памяти строки Пушкина. Я читаю их про себя, чуть заметно шевеля губами. Строка за строкой, стихотворение за стихотворением. Почему-то особенно успокаивает «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях». Может быть, как возвращение в безмятежное детство, а может быть, и как упование на счастливый сказочный конец. В первые дни моего тюремного заключения я читала эту сказку по нескольку раз подряд.

А потом еще много чего вспоминалось «по случаю»: «Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье…», «Сижу за решеткой в темнице сырой…» Сидя на тюремных нарах, я представляла себе, как, превращаясь в птицу, выскальзываю меж прутьев окна и лечу, лечу, никому не подвластная,

Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!…

И позднее в разных жизненных перипетиях Пушкин убежденно твердил мне:

Товарищ, верь, взойдет она заря пленительного счастья!

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

Мне всегда был дорог такой Пушкин – заражающий своей детской верой в будущее, оптимистическим жизнеутверждением. Этот Пушкин и сейчас со мной. Но с возрастом начинаешь видеть и другие грани его размышлений и чувствований. Пушкин-философ, Пушкин-мыслитель… Особенно ярко это понимание пришло ко мне в Михайловском, где, казалось, деревья в сосновом бору, мостики и тропинки еще помнят его легкие шаги. Присев на камень, на котором сиживал поэт и глядя на то самое озеро – все так же «меж нив златых и пажитей зеленых Оно синея стелется широко», невольно задумываешься над неумолимым ходом времени, меняющим и жизнь, и окружение, и самого человека. Глубже ощущается закономерность смены поколений и непреходящая ценность памяти, культурных ассоциаций – тех ниточек, которые тянутся через века, связывая всех нас воедино – и тех, кто был, и тех, кто будет.

Окидываешь широкие просторы взглядом Пушкина, останавливая взор на могучих соснах и свежем молодняке возле них, и с новым чувством повторяешь знакомые строки:

Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст (…).

Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, (…)

И обо мне вспомянет.

 

В ящике письменного стола у меня лежат два Пушкина: один – на государственной медали РФ с подписью В.В. Путина на удостоверении, другой – рельефное изображение на серебряной медали МАПРЯЛ.

И все это – Пушкин!

 

Апрель 2013 г., Пекин