Home » Агеносов Владимир Вениаминович » Немного воспоминаний

Карта сайта

Немного воспоминаний

УЧИТЕЛЯ

Моими первыми учителями, и две бабушки сестры Софья Васильевна Агеносова и Вера Васильевна Сережникова. Баба Соня, как мне рассказывали, когда я родился, разочарованно протянула: «Мальчик!». Но потом любила меня без памяти, ревновала к бабе Вере и даже к маме. Она умерла, когда я был в первом классе, и единственное воспоминание о ней это обаяние доброты, исходившей от нее. Баба Вера в молодости была учительницей, прекрасно знала два иностранных языка (увы! меня им не учила), осталась старой девой и всю свою нерастраченную любовь перенесла на меня. Умерла баба Вера 11 ноября 1959 года, когда я был уже в последнем классе школы.

01
Мама – Ольга Владимировна Агеносова (1904-1987)

К этому времени моим главным учителем стала мама. Врач по специальности, она в 1931 году приехала на Магнитку и навсегда связала свою жизнь с металлургическим комбината. Была и доверенным врачом профкома, и зав. Терапевтическим отделением больницы медсанчасти комбината, и главным врачом этой медсанчасти. При ней строилась первая стационарная поликлиника, был возведен большой комплекс больницы.  О своих делах, сражениях с бюрократами мама, вернувшись домой, рассказывала нам с бабой Верой.

О своей предыдущей деятельности мама рассказывать не любила. Но в доме был большой альбом с фотографиями, где я видел красавицу-маму то в нарядном платье в Крыму, то в военной форме в окружении врачей и раненых красноармейцев. И естественно расспрашивал. Так я узнал, что к ней сватались многие, но не растопили ее сердца. Неохотно рассказала она мне о моем отце, единственном, кого она полюбила (вся городская интеллигенция говорила, что это была красивая пара) и с кем они расстались, когда мама слишком гордо повела себя с предполагаемой свекровью.

Рассказывала мне мама и о том, как была начальником эвакогоспиталя 1725, расположенного в Магнитогорске. Из этих рассказов передо мной вставал образ деятельного и принципиального человека. В госпитале наряду с должностями медперсонала появилась ставка комиссара. Первый комиссар был из аппарата горкома (или райкома) партии, да еще и протеже военкома. Не понюхав пороха, он назойливо говорил о скорой победе, о слабости немцев, чем раздражал тяжело раненных бойцов, в отличие от него почувствовавших тяжесть войны. Закончилось это тем, что мама потребовала заменить его выздоравливающим политруком. Что и было сделано. А комиссара-демагога отправили на  фронт. Впоследствии это отразилось на военной карьере мамы: когда она демобилизовывалась, военном отказался представить ее к очередному званию майора.

Я навсегда запомнил рассказ мамы, как своеобразно решала она зимой 41-42 годов вопрос о транспортировке раненых с вокзала.  Уральские метели заметали все дороги, и путь от вокзала до госпиталя занимал несколько часов. Долгий путь приводил к простудам и усложнял лечение. И тут маме и комиссару пришла идея использовать городской трамвай. Несколько трамваев были переоборудованы под санитарные, вместо сидений установлены крепления для носилок и даже пункты первой помощи особо тяжело раненым. Дорога сократилась до 45-50 минут. Правда, последние 150 метров носилки с тяжело ранеными приходилось нести на руках.

Интересно, что если все вышеперечисленные и другие случаи я буквально «вытаскивал» из мамы. Как я сейчас понимаю, мама не «воспитывала» меня в худшем понимании этого слова. Просто своим поведением показывала, как надо жить и работать.

После ХХ съезда КПСС, да и в 70-80-е годы, когда стало ясно, что страна живет далеко не по тем принципам, которые декларировались в партийных документах, мы с мамой много говорили об этом. Чаще всего сходились во мнениях, ибо оба болели душой за происходящее. Иногда спорили до хрипоты и даже до крика.

Мама была вспыльчива. С начальством независима. Дерзкий язык не раз мешал ей в жизни, в продвижении по службе. Но умные руководители всё равно ее ценили. Мамины подчиненные, а я их всех знал (коллектив медсанчасти был почти семьей), говорили: «Ольга Владимировна нашумит, отругает, а потом простит». Мама, действительно, любила людей. Порой они ее подводили, и даже очень серьезно.  С подлецами она разрывала отношения, но не переставала верить в людей. Это качество она передала и мне.

Переезд в незнакомую Москву из Магнитогорска, где она прожила 40 лет, мама пережила нелегко, но стойко. Лет пять она еще говорила: «у нас в Магнитке». Со временем она стала активным членом московского Общества ветеранов Магнитки, секретарем партийной организации ЖЭКа. Но главным в ее жизни стали мои дела. Она охотно и радостно принимала в нашей квартире моих студентов (слушателей) Высшей комсомольской школы. Многие участники этих посиделок до сих пор вспоминают мамино гостеприимство и, разумеется, те разговоры-беседы, что велись у нас за столом. Характерно, что в разговорах студенты принимали маму как старшую, но равную.

Традиция принимать моих студентов дома существовала до маминой кончины. Я стараюсь поддерживать ее и сегодня, хотя – увы! – такой близости между студентами и мной сегодня нет. То ли возраст сказывается, то ли времена изменились.

Мама ушла из жизни за год до моей защиты докторской диссертации. Врач, она чувствовала, что слабеет, но мечтала дожить до этого дня. Не дожила  10 месяцев. В ее сумочке я нашел вырванный из простой тетрадки листок: «Володе». Без всякого пафоса мама писала, как мне жить дальше и заканчивала фразой: «Я тебя очень люблю».

По хорошему надо бы назвать школьных учителей, многие из которых были Учителями с большой буквы, хотя были и те, кого и вспоминать-то не хочется. Ограничусь перечнем фамилий: директор школы Иван Кузьмич Беспалько, завуч Людмила Васильевна Карасева.

Магнитогорский педагогический институт познакомил меня с удивительными людьми. Одних мы боготворили, других недолюбливали. Но двух человек я считаю своими учителями.

Один из них – Вениамин Гаврилович Васильев – преподаватель и заведующий кафедрой литературы. Выпускник знаменитого ИФЛИ (Института философии и литературы), он блестяще знал и философию, и литературу. Причем не только русскую, но и зарубежную. Полный, большого роста с апоплексически красным лицом Вениамин Гаврилович производил внушительное впечатление. Правду говоря, лекции он читал скучно и любимцем студентов не был. Но стоило поговорить с ним, а еще лучше написать у него курсовую работу, чтобы понять и масштаб его знаний и способность увидеть то, что тебе самому никак не открывалось. Я обязан Вениамину Гавриловичу и тем, что он увидел в моих весьма несовершенных работах что-то стоящее, и тем, что разрешил заниматься темой «Казакевич», и тем, что несмотря на сопротивление некоторых эстетствующих преподавателей кафедры (мол, не может секретарь комитета комсомола института быть тонким исследователем) взял меня на кафедру ассистентом. Что, впрочем, не помешало ему оценить мою курсовую работу только на четверку.

Не могу не вспомнить ректора института Ивана Степанович Шмакова. Он был невысокого роста, говорил тихо и на первый взгляд производил впечатление заурядного человека. Но при всех этих внешних особенностях он обладал умением отводить от института начальственные грозы, поощрял стремление преподавателей заниматься наукой, «из воздуха» находил средства, чтобы отправить 100 студентов на экскурсию в Москву. Мне приходилось не раз обращаться к ректору с разными комсомольскими просьбами. В одних случаях он их безоговорочно поддерживал, в других предлагал более мудрые решения. Только с годами я понял, что умение Ивана Степановича решать проблемы спокойно, не горячась и не обижая оппонента злыми словами, — высшая мудрость.  Даже сейчас она мне не всегда дается.

02
С.И.Шешуков

В 1966 году я приехал поступать в аспирантуру МПГИ имени В.И.Ленина. Первые два человека, которых я встретил и которые навсегда стали для меня близкими были профессора   Степан Иванович Шешуков и Всеволод Алексеевич Сурганов. Именно Всеволод Алексеевич высоко оценил мой вступительный о более чем спорном рассказе Эм. Казакевича «Враги». Интересно, что много лет спустя на каком-то чествовании Всеволода Алексеевича я напомнил ему, как он меня спас. Он, неоднократно делавший людям добро, не помнил – признак высокого человеческого благородства.

В дальнейшем мы встречались с Всеволодом Алексеевичем на разного рода заседаниях. Он поддержал мое докторское исследование. Было больно смотреть, как красивый человек явно сдает физически. Но стоило заговорить с ним, это был прежний Сурганов, яркий мыслитель, скромнейший Человек.

На мое 40-летие Всеволод Алексеевич подарил мне «Человека на земле» с надписью: «Владимиру Вениаминовичу Агеносову с давним уважением и сердечной симпатией. Апрель 1982». И стоит его размашистая подпись.

Моим официальным научным руководителем стал профессор П.Д.Краевский (1900-1976). Седовласый, массивный, в солидных очках, всегда отлично отглаженном костюме, начищенных до блеска ботинках, он производил на нас аспирантов-первогодков, впечатление недоступного потомственного аристократа. Ходили легенды, что он потомок «того» Краевского, издателя «Отечественных записок».  Лишь позднее мы узнали, что он из самой простой, едва ли не крестьянской семьи, что в 20-е годы он вместе с А.И.Ревякиным пришел учиться во Второй МГУ, и все, чего он достиг,  достиг своим трудом.

 

 

03
В.А.Сурганов

Когда я ближе узнал своего научного руководителя,  понял, что нет на кафедре более доброжелательного и сердечного человека, чем Прохор Демьянович. Порой мне казалось, что доброта его была даже излишней. К третьему курсу аспирантуры между нами сложились особые отношения. После заседания кафедры или его лекции Прохор Демьянович деликатно спрашивал: «Вы не торопитесь? Может быть прогуляемся?». И мы шли пешком от Малой Пироговской до его дома на Набережной Тараса  Шевченко, разговаривая о Блоке или Гумилеве, Андрее Белом или Сергее Есенине, об академике Веселовском или академике Виноградове. Впрочем, «разговаривали» не то слово. Говорил Прохор Демьянович, вставляя время от времени в свою речь деликатное «как вы знаете» или «помните». Разумеется, я ничего этого не знал и потому не мог помнить. Просто профессор берег мое самолюбие. Это прогулки по сути были восхитительными лекциями для одного слушателя.

04
П.Д.Краевский

Дойдя до дома профессора, мы поднимались в его квартиру, где он нежно целовал жену Людмилу Ивановну, а затем проводил меня в свой кабинет и показывал книжные раритеты, комментируя каждый из них. Там я впервые увидел полные собрания сочинений Владимира Соловьева, Дмитрия Мережковского, роскошное венгеровское издания Пушкина, истории русской литературы начала века и многие другие тогда недоступные нам книги.

Провожая меня, Прохор Демьянович к моему великому смущению подавал мне мое пальтишко или плащ, неизменно приговаривая: «Здесь возраст не имеет значения – вы мой гость».

Честно говоря, удивляло, что при такой энциклопедичности знаний, при таком удивительном владении словом он был только кандидатом наук, к тому же педагогических. Лишь много позже я узнал, что его первая диссертация об А.Белом, написанная в страшные 30-е годы, не только не была защищена , но и принесла ему такие неприятности, что он зарекся писать и предпочел стезю методиста рискованному пути литературоведа.  А лгать или писать полуправду о литературе он не умел и не хотел.

Возможно, это самоотречение было сделано ради семьи: Прохор Демьянович обожал свою жену (любовь его была так сильна, что он пережил Людмилу Ивановну всего на два месяца), не хотел рисковать карьерой своего любимого сына Бориса, работавшего тогда в ТАССе.

 

05
А.В.Терновский

Алексей Васильевич Терновский формально не был моим учителем. Но я, как и сотни его бывших студентов, как десятки его аспирантов, считаю его своим учителем, Учителем  с большой буквы.

С ним мы советовались о теме своих диссертаций. Ему давали на отзыв свои во многом ученические статьи, зная, что он не только их внимательно прочитает, но и подскажет, что надо добавить. У него была потрясающая эрудиция, множество идей – и он щедро дарил их нам. Скажу честно, мы злоупотребляли его добротой. Бывали кафедры, когда Алексей Васильевич оказывался внутренним рецензентом сразу двух кандидатских  диссертаций. И всякий раз его выступления были уроком не только для обсуждаемого, но  и для всех присутствующих. Он  выходил к столу, доставал исписанные с двух сторон его красивым почерком листочки и, начиная с неизменной похвалы, демонстрировал свое глубокое проникновение в замысел автора работы. А затем неизменно следовало: «только может быть», «я бы посоветовал», «мне кажется» и такое количество мудрых замечаний, что в одних случаях диссертант открывал новые перспективы для своей работы, а в других – сам понимал, что надо еще работать и работать. И хотя выступал Алексей Васильевич на таких осуждениях довольно долго, аудитория замирала:  частные вопросы диссертации он незаметно переводил в русло академического обсуждения проблемы. Это были подлинно профессорские монологи.

И мы долго не могли поверить, что наш Алексей Васильевич «только» кандидат наук и доцент. Жизнь сложилась так, что сначала война, потом семейные обстоятельства (дочь его жены была инвалидом, и Алексей Васильевич возил ее на такси сначала в школу, потом в университет) не позволили ему написать докторскую диссертацию.

Между тем  сейчас, когда его нет с ними, стало ясно, что он был вопреки собственным весьма скромным оценкам своего научного значения большим ученым. Его статьи о военной литературе, рецензии на литературоведческие монографии о военной теме свидетельствуют о тонком и безошибочном филологическом чутье автора. Это сегодня ни для кого нет сомнения в том, что проза А.Адамовича, В.Астафьева, Г.Бакланова, Ю.Бондарева, В.Быкова, К.Симонова, поэзия Когана, Кульчицкого, Майорова – классика советской литературы. В 60-е годы в МГПИ имени В.И.Ленина было немало неистовых ревнителей литературы, обвинявших этих писателей в очернительстве  подвига советского народа. А участник войны, обладатель медали «За отвагу» и ряда других боевых наград, доцент Терновский настойчиво продвигал их произведения в журнале «Литература в школе». Незадолго перед его смертью я обратился к учителю с просьбой написать главу одном из самых его любимых поэтов — об А.Блоке для учебника «Русская литература Серебряного века». Каково было мое удивление, когда Алексей Васильевич попросил дать ему несколько месяцев для выполнения этой просьбы. Написанная им глава украсила не только эту вышедшую уже двумя тиражами книгу, но и вошла в учебник для 11 класса, выдержав шестнадцать изданий. Но, пожалуй, наибольший вклад ученый внес в освоение творческого наследия Николая Глазкова. Его стараниями вышли несколько сборников стихов поэта, «Воспоминания о Н.Глазкове», академические статьи: «О периодизации творчества Н.Глазкова», «Н.Глазков и Велемир Хлебников» и др. Другой бы быстренько оформил соответствующие документы. Другой, но не Алексей Васильевич с его интеллигентским «самоедством».

Даже когда в 80-е годы ему было присвоено ученое звание профессора, он говорил об этом крайне застенчиво. Но и до этого, и после этого он был Профессором в том дореволюционном понимании этого слова, в каком мы говорим о профессоре А.П.Куницыне, воспитавшем Пушкина, о профессорах А.Н.Веселовском, А.Ф.Лосеве, В.В.Виноградове, Ю.М.Лотмане, за каждым из которых стоят его ученики и о лекциях каждого из которых до сих пор ходят легенды.

Много лет спустя меня поразило, как на встречах выпускников Ю.Ким, Ю.Коваль и Ю.Ряшенцев, испытавшие в период учебы в родном институте немало гонений,  признавались, что МГПИ для них – это дружба, песни и… лекции А.В.Терновского. Кстати говоря, поддерживавшего с ними уже дружеские связи в последующие весьма для них тяжелые годы.

В советской вузовской практике не было принято маститым преподавателям (впрочем, как и молодым) тесно сближаться со студентами и даже с аспирантами. Партком и спецотдел (был и такой в институте) весьма неодобрительно смотрели на приглашение студентов домой к педагогам, сурово осуждали совместные застолья. Доцент Терновский был одним из немногих, кто игнорировал эти установки. Он мог запросто прийти с аккордеоном в студенческое (и уж тем паче аспирантское) общежитие. Не отказывался сыграть на гитаре, если она оказывалась под рукой, не брезговал распить с институтской молодежью бутылочку-другую пива или даже рюмку водки. При этом такие неформальные вечера никогда не превращались в банальную пьянку. Это был пир в платоновском или пушкинском значении слова: пир ума и того спокойно восторженного восприятия мира, которое составляет сущность русского интеллигента. А Алексей Васильевич был душой компании.

На кафедре говорили, что Алексей Васильевич – сердце коллектива.

Из сказанного отнюдь не вытекает, что А.В.Терновский был добреньким или беспринципным. Помню, на кафедре обсуждалась диссертация одного из ведущих доцентов. Выступающие, отлично понимая, чего стоит эта работа, но не хотели портить отношения с коллегой и отделывались нейтральными отзывами. «Разгром»  в присущей ему мягкой манере, с многочисленными примерами из самой диссертации устроил Алексей Васильевич. Накануне заседания Ученого Совета Алексей Васильевичу было прямо сказано, что либо он молчит, либо его супруга лишится работы в институте. Влиятельные друзья соискателя согласны были и на другой вариант: Терновский не приходит на заседание (скажется больным). Он пришел и повторил свое выступление. Диссертацию провалили.

Вернусь к своим отношениям со Степаном Ивановичем.

60-е годы были на самыми легкими для декана филфака и заведующего кафедрой советской литературы профессора С.И.Шешукова. Степану Ивановичу приходилось отстаивать кафедру от обвинений в аполитизме.

И тут приближается моя защита. Вроде бы, «Ленинская тема в современной советской прозе» в канун 100-летнего юбилея вождя – достижение кафедры. Но дело в том, что я писал не о  тех произведениях, которые  изображали Ленина в традиционно приукрашенном виде, а о Эм.Казакевиче, В.Катаеве, М.Шагинян, Е.Драбкиной, не пользовавшиеся любовью Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Две мои статьи были сняты цензурой. Под вопросом стояла моя защита.

Казалось бы, в этой ситуации профессору С.И.Шешукову легче всего было пожертвовать аспирантом и сохранить реноме кафедры как стойко придерживающейся «правильных», идейных позиций. Позже я узнал, что кое-кто по-дружески советовал Степану Ивановичу так и поступить.

Решение, принятое им было весьма неординарным. Заведующий  кафедрой объявил, что он сам прочтет ее и лишь тогда вынесет свой вердикт. Собрались все ведущие ученые кафедры. «Я прочитал диссертацию, —  сказал Степан Иванович, — и буду ее везде отстаивать».  Почти так же повторилась и история с моей докторской.  Её тема «Советский философский роман» вызывала активное неприятие Степана Ивановича.

Настала пора моей предзащиты. С трепетом вручил я старейшине кафедры работу. Ждал, что в возвращенной  рукописи будет множество пометок красным карандашом. Листы моей работы вернулись чистыми и сопровождались словами: «Мы с Ниной (женой С.И.) прочитали твою работу. Замечаний практически нет.».

Не уверен, что мне удалось переубедить Степана Ивановича. Но он был большим ученым и никогда не утверждал, как некоторые, что  есть только две научные школы: одна — его, а вторая — неправильная. Широта взглядов, уважением к чужой точке зрения, как теперь говорят толерантность (хотя Учитель не любил иностранных слов) – были неотъемлемой чертой Степана Ивановича.

06
А.Х.Везиров

Закончить эту часть своих воспоминаний я хочу рассказом о человеке, сыгравшем огромную роль в моей судьбе, которого  я считаю не только Учителем, но и в определенной мере моим крестным. Это Абдулрахман Халилович ( Абдул-Рахман Халил оглы) Везиров, бывший секретарь ЦК ВЛКСМ,  первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР. К конце 60-х годов я был председателем юношеского Совета Всесоюзного общества филателистов. А А.Х. Везиров курировал  в ЦК комсомола  все направления, связанные с неполитическими интересами молодежи (старшее поколение помнит всесоюзные соревнования футболистов «Кожаный мяч», хоккеистов «Золотая шайба», шахматистов «Белая ладья», юных пожарников, юных космонавтов) . Не часто нам приходилось встречаться, и когда я заканчивал аспирантуру Абдрахман Халилович предложил мне пойти преподавателем литературы в только что создававшуюся Высшую комсомольскую школу. Казалось, на том отношения и должны закончиться, но надо знать этого человека! В 1975 году я приехал в командировку в Баку, и вдруг мне говорят, что со мной хочет поговорить зав. отделом промышленности ЦК КП Азербайджана Везиров. По его рекомендации я слетал на Нефтяные Камни – самый крупный нефтедобывающий промысел в море. Затем опять пауза, но через разных знакомых мне передают приветы от Везирова. Когда Абдулрахман Халилович окончательно вернулся в Москву, мы стали чаще встречаться. Он попросил меня почитать его воспоминания о дипломатической службе. Честно говоря, я полагал, что это будут неотработанные куски, которые мне предстоит отредактирвать. Какого же было мое удивление и восхищение, когда я получил блестяще написанные мемуары, включающие в себя и документы, и рассуждения ученого-политолога. Тем не менее автор терпеливо выслушивал мои  частные соображения, кое-что изменил, в остальных случаях доказал мою неправоту. Попутно, когда мы рассматривали богатейший фотоархив А.Х.Везирова, я увидел там множество фотографий моего Учителя с Ю.А.Гагариным, Г.С.Титовым, другими космонавтами, с Е.М.Примаковым (оказалось, они давние друзья), с А.Н.Пахмутовой и многими другими деятелями культуры. Мне выпала честь быть на юбилее Абдулрахман Халиловича и на презентации его книги[1]: такого количества знаменитостей я никогда ни до, ни после этого не видел.

 

07
Валентина Алексеевна Синкевич

Уже в зрелом возрасте я познакомился с поэтессой и  издателем альманаха «Встречи» Валентиной Алексеевной Синкевич.  По ее приглашению я приехал в Америку. Валентина Алексеевна не только спланировала мой маршрут по Штатам  (Сан-Франциско, Монтерей, Филадельфия), но и организовала своих друзей, встречавших меня в аэропорту, на вокзалах, садивших на поезда и самолеты. Где бы я ни жил, мне ежедневно говорили: «Звонила Валя. Интересовалась, как у вас дела». Уже у себя дома Валентина Алексеевна рассказывала о своей дружбе с Седых, Елагиным, Филипповым, Ржевскими. Подарила мне множество редчайших книг писателей русского зарубежья. Не было такого случая, чтобы Валентина Алексеевна не выполняла мои просьбы: то консультировала, то присылала нужные мне тексты или даже книги. С ее помощью была издана антология «Поэтессы русского зарубежья», куда вошли стихи ее любимой Л.Алексеевой, О.Анстей и самой Валентины Алексеевны. Всё повторилось и в мою вторую поездку в США.  А на мое 60-летие она привезла из Америки 5 тяжеленнейших томов Пушкина в знаменитом издании Брокгауза и Эфрона. По некоему мистическому совпадению  ее день рождения (29 сентября) совпал с днем рождения моей мамы. Я уже давно называю Валентину второй мамой..

Я рассказал лишь и нескольких моих Учителях. Да простят меня те, кого я не упомянул. Эта главка – фрагмент. Выйду окончательно на пенсию, постараюсь вспомнить всех до единого.

Впрочем, еще об одном коллективном Учителе я должен сказать сейчас. О моих учениках и друзьях. Каждый из них чему-то меня учил, и каждому я чем-то обязан в своем характере и в своей жизни. Но это уже предмет другой главы.

НЕОБЫКНОВЕННЫЕ СТУДЕНТЫ

08
Слушатели ВКШ – мои первенцы(В.Кузнецов, Т.Сыздыков, В.Поляков, С.Плаксий, В.Заброда). 1970.

В  1970 году я начал работать в Высшей комсомольской школе при ЦК ВЛКСМ.

Первыми, с кем я познакомился,  были Сергей Плаксий и Витя Кузнецов.

Случилось так, что буквально на третий день после моего оформления на работу в ВКШ у меня должно было состояться занятие  во второй группе 1 курса. В деканате мне посоветовали сходить в общежитие и предупредить «ребят». Назвали    корпус («А») и номер комнаты, где живет актив группы. Стучу, вхожу. Двухярустные койки, на одной из них сидят два совсем не похожих на «ребят» юноши: босые, один крепкий, в тельняшке, другой – худенький в маечке и очках.

 

 

 

 

09
С.И.Плаксий. 2012

Сережа  пришел в ВКШ с флота, до этого жил и работал на Украине. И, полагаю, нынешний ректор Института национального бизнеса заслуженный деятель науки РФ профессор С.И. Плаксий  не обидится, если я скажу, что тогда, на первом курсе, он был удивительно необразован, отличался украинским диалектным произношением (над чем порой подсмеивались его одногруппники) и не очень грамотно писал. Тем удивительнее была та метаморфоза, которая произошла с этим человеком уже к 4 курсу. Сережа стал не только формальным отличником, но и реально одним из самых эрудированных слушателей. Он бесконечно много читал, максимально сократив часы на сон. А через непродолжительное время защитил  кандидатскую диссертацию, затем докторскую. Написанные им в последние годы книги об образовании в России – подлинно научные теории. Жаль, правда, что у нас в стране замечательные теории существуют сами по себе, а власть сама по себе.  Но он в этом неповинен.

Не менее знаменательной была и судьба второго участника этой встречи комсорга пензенского ГПТУ Виктора Кузнецова, ставшего кандидатом наук и ныне работающего зав. отделом Института национального бизнеса.

Смело могу утверждать, что большинство слушателей Школы было молодежной элитой страны. Как правило, они не были из высокообразованных  и обеспеченных семей, и сами пробивали себе дорогу в  жизнь. За плечами большинства юношей была армия, где они стали комсомольскими вожаками, вступили в кандидаты или даже члены партии, прошли жесткий конкурс в своих политотделах прежде, чем получили направление в ВКШ. Из армии пришли Толя Суковатов, Валера Худолеев, Петр Гончаров, Саша Хохлов, Толя Иванов, Саша Крупеник, Бронислав Холява, Саша Могильный, Толя Портянко. Пограничной выправкой и отличной подготовкой отличались уже на вступительных экзаменах Саша Николаев, Юра Гульков, Саша Толкачев, Коля Веретенников, Толя Пивовар. Красотой и выправкой отличался посланник Кремлевского полка Володя Перепелица. Трехлетняя морская служба воспитала характер Володи Истомина, Богдана Хавруна, Алеши Алексеева, Васи Гладышева.  Из сталеваров пошел в студенты Ушанги Касашвили. Бригадиром передовой бригады виноградарей и уже членом ВЦСПС была Лена Щербатая (Кузьмичева). Непростой путь был и за плечами тех, кто поступил в Школу прямо с заводов или колхозов: ивановской ткачихи Гели Шубиной,  великих спорщиков нижегородца Валеры Морозова и  Миши  Ненина, сибиряков Вити Тютюнникова и Саши Каргаполова, богатыря Васи Буровцева, острой на язычок Наташи Мельниковой.  Москвичей было немного, это были прекрасные юноши  и девушки: Ольга Туманова, два друга-неразлучника,  два Володи: Иванов и Ботвич. Насколько я помню, за много лет в школу были приняты 6 школьников, 5 из них (Леша Смирнов, Наташа Керестеджиянц,  Оксана Сидорова, Сережа Масленников, Дима Петросян) оказались достойными и органично вписались в коллектив, пятый, внук высокопоставленного  чиновника, вскоре ушел, поняв, что он — чужеродное тело в этой среде.

Не буду говорить, что по географии и национальному составу Школа была моделью Советского Союза. Наряду с русскими здесь были украинцы (особенно вспоминаются Коля Ковтуненко и Лида Заславская), белорусы (Вася Руденок, Иван Румак и др.), казахи (среди них мой любимец Тургун Сыздыков), узбеки (в т.ч. красавец Бахритдин Рузиев), башкирин  Салават Аминев, якут Ванечка Летаев, литовцы Валя Доктарайтине и Витаутас Яблонскис, представительный латыш Виталий Тейванс, армяне Айкуш Галстян и Аркадий Саркисян[2].

Характерно, что при таком многонациональном составе никогда не было никаких недоразумений на национальной почве.

Меня поражало, как жадно и охотно впитывали в себя знания наши слушатели. Они словно стремились наверстать упущенное в детстве (чего греха таить, в юные годы одни не имели возможности нормально учиться, другие не отличались усердием). Традицией были коллективные занятия по трудным темам, шефство сильных студентов над более слабыми, искренняя проработка лентяев на партийных и комсомольских собраниях,  негласное  соревнование по успеваемости  между группами.  Слушатели с удовольствием общались с теми преподавателями, кто жил на территории Школы (таких было много): приходили к нам в комнаты, подсаживались в столовой. Часто можно было видеть гуляющих по аллеям преподавателя и слушателя.

К выпуску даже самые малообразованные получали основательный запас и знаний, и культурных навыков. Это позволило большинству слушателей стать высоко культурными людьми, пережить трудности перестройки, словом, состояться. Я имею ввиду не только должности и посты (хотя среди тех, о ком шла речь,  несколько докторов наук,  4 генерала, губернатор, депутаты Государственной Думы, ответственные работники государственных органов, предприниматели, крупные хозяйственники), но то нравственное здоровье, умение воспринимать жизнь в развитии, в движении, наконец, желание делать добро.

Уже тогда и теперь тем более меня поражала тяга наших ребят к доброте, к домашнему очагу. Взрослые  парни приходили ко мне в общежитие, а позже и домой посоветоваться, часто рассказывали о своем детстве, о не всегда благополучных родителях.  Им не нужна была конкретная материальная помощь, даже совет: просто человеческое внимание, умение выслушать и никому потом не рассказывать. Многие недополучили домашнего тепла в детстве и тянулись к тем, кто проявлял к ним хотя бы малейший интерес. А в ответ сами стремились сделать что-то приятное, помочь в силу своих возможностей.

Жажда общения была столь велика, что даже из Карелии куда почти вся моя группа уехала в стройотряд, я получал 4-5-страничные письма с рассказами о впечатлениях, о работе, с раздумьями  о жизни.  Жалею, что не сохранил эти послания. Помню только, что в одно из них Сергей Плаксий вложил огромного убитого им комара как доказательство того, что ребятам там не сладко, но они держатся.

Умение держать удар, напрячься, выдюжить – великолепные черты, воспитанные Школой.

Умели и отдыхать. Были деньги – жарили шашлыки, не было – запекали картошку, девушки сотворяли нехитрую закуску. Не буду врать, что обходились без выпивки. И водка была, и вино. Но чтобы кто-то на таких встречах перепился, потерял человеческий облик и уж, тем более, полез драться, не припомню. Пели песни, душевно, лирично. Танцевали, шутливо боролись, демонстрируя свои силы. Интеллектуалы затевали теоретические споры. Позже стали проводить в здании школы курсовые вечера, капустники. Особенным успехом пользовался дуэт Иванов-Ботвич.

Естественно, возникает вопрос, не идеализирую ли я прошлое.  Не было ли чего-то, что выпадает из этих воспоминаний. Увы, было! Если у большинства вполне оправданное понятие «делать карьеру» равнялось понятию «служить отечеству, комсомолу», то у некоторых этого единства не было. И во имя карьеры они были готовы нарушать мыслимые и немыслимые нормы морали. Но подлецы, стукачи, карьеристы были скорее исключением, чем правилом.

Прошло много лет. Каждую пятилетку бывшие выпускники собираются в стенах школы. Два первых выпуска уже отпраздновали 40-летию со дня окончания вуза. Некоторые уже пенсионеры, другие еще работают на самых разных должностях, многие приезжали на традиционные встречи с детьми, а то и с внуками.

О некоторых, с кем меня связывала более тесная дружба, расскажу чуть подробнее.

 

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

С первых же дней моей работы я обратил внимание на  Валерия Кузьмичева. Он выделялся  и внешней красотой (высокий, смугловатый, напоминающий чем-то Григория Мелехова из герасимовского фильма «Тихий Дон»), и явной любовью к литературе, и основательностью ответов. Выпускник Ивановского техникума, Валерий отслужил в армии, вернулся в Чехов, работал на заводе гидростальконструкций мастером и секретаре комитета комсомола был одним из двух принятых от Московской области в первый набор в ВКШ.

10

Меня восхищала его неутомимая тяга к жизни в самых разных ее проявлениях: книги, прыжки с парашютом, филателия.

Едва ли не с первого курса Валера влюбился в одну из самых красивых девушек курса молдаванку Ляну Щербатую. Незадолго перед выпуском они поженились и уехали в Молдавию, хотя в Подмосковье его комсомольская карьера, наверное, сложилась бы удачнее. Унгены, куда попала семья Кузьмичевых, — город небольшой и двум комсомольским работникам по правилам того времени работать в одном горкоме не полагалось. Валерий уступил приоритет жене. Когда распался Советский Союз, Валерию Ивановичу сказали, что он как бы иностранец и предложили обрести молдавское гражданство, сдав экзамен по молдавскому языку. Он им владел почти в совершенстве, но само предложение счел оскорбительным: я приехал в Молдавию по путевке комсомола, иностранцем себя не считаю.

После чего Кузьмичевы всей семьей (к этому времени у них уже была дочь) переехали в Чехов.

Еще когда они жили в Унгенах Валерий, приезжая в Москву, в командировки, неизменно заходил ко мне. Небольшая разница в возрасте (он всего на 4 года моложе меня) и многие общие интересы позволили нам подружиться. Дружим мы и до сих пор, хотя часто спорим по разным политическим проблемам: спорщик Валерий страстный.

Из более поздних выпусков тесная дружба связывает меня с Алексеем Александровичем Алексеевым. Родившийся в  семье питерских рабочих-интеллигентов, Леша, одетый в ослепительно красивую морскую форму, уже на вступительных экзаменах поразил меня хорошим знанием советской литературы, прекрасным владением русским языком.

Он был бессменным комсоргом моей кураторской группы и порой не я ему, а он мне давал уроки мудрости. Помню, что перед каким-то праздником Победы мне весьма резко выговорили в парткоме, что группа до сих пор не встретилась с ветераном войны.  Я в свою очередь напал на комсорга. И получил спокойный совет, во-первых, не кричать; во-вторых, время еще есть – вот подготовим вечер о Дне Победы и на нем проведем эту встречу.

Среди интересов Алексеева была и литература, и история. Он сумел соединить эти два предмета, подготовив научный доклад о концепции истории в «Тихом Доне» М.Шолохова. На студенческой конференции ВКШ присутствовал известный шолоховед профессор А.И.Хватов, который не только высоко оценил работу, но и пригласил Алексея с этим докладом в ЛГУ. Понравился доклад и в Пушкинском доме АН СССР. Алексеев выступал там не как студент, а наравне с учеными-шолоховедами.

11
А.А.Алексеев 2012

Интерес к истории помог Алексею найти и свое личное счастье. Он и его друзья Алеша Смирнов и Наташа Мельникова подружились с молодым преподавателем кафедры истории Людмилой Дмитриевной Крадман, а вскоре она стала женой Леши.

Сегодня у них двое взрослых детей (оба – кандидаты наук), внучка.

Алексей Александрович – директор весьма специфичного издательства «Советский спорт». Его филологическая культура помогает в работе. Когда я изредка захожу к нему на работу, то вижу на столе верстки с его правкой.

Сохранилась и его любовь к литературе. Издательство выпустило серию  изящно оформленных книг малоизвестных, но замечательных поэтов русской эмиграции. Скажу прямо, это были убыточные для издательства проекты, но они стали существенным вкладом в возвращение на родину творчества больших поэтов русской диаспоры.

Загадкой для меня в период  работы в Школе был Петр Гончаров. Сын профессора музыки (сам обладавший великолепным слухом и умением чувствовать музыку) и машиниста паровоза (А.Платонов называл эту профессию рабочей аристократией) Петя держался по отношению ко мне отстраненно: охотно говорил о литературе, порой иронично отзывался о своих однокурсниках (в том числе иногда и о тех, кто мне нравился), но душу в отличие от многих сокурсников мне не изливал.

Мы подружились, когда он стал проректором Российской таможенной академии и пригласил меня возглавить предметную комиссию для поступающих в РТА.

Тут я увидел и его высочайшую принципиальность: по мере возможности Петр Константинович старался если не оградить Академию от потока блатных абитуриентов (это было ему не под силу), то, по крайней мере, способствовать приему талантливых ребят.

Побывав на даче Гончаровых, я с удивлением обнаружил, что в этом интеллигенте живет еще и мастер на  все руки: почти весь внутренний интерьер дома создан им самим. Вокруг дома разбиты цветники и сад. А в углу квохчут куры и поют два замечательных петуха.

Достаточно рано защитив кандидатскую диссертацию, Петр Константинович чуть не 10 лет писал докторскую и защитил ее в 61 год. Работа эта посвящена политической системе в современной России, защищалась она в престижной Академии при Президенте России. И единственное, что тревожит сегодня моего друга, генерала таможенной службы, профессора, доктора наук, – то, что его открытия и рекомендации могут быть невостребованы: ведь у нас нет пророка в своем отечестве.

К числе тех, кого считаю самыми близкими друзьями – Тургун Сыздыков и Александр Толкачев. Несмотря на то, что с обоими встречаюсь крайне редко.

Оба они, еще будучи слушателями, имели семью. Сегодня у Тургуна три сына и несколько внуков, у Саши – двое парней, оба кандидаты  наук: один вольный художник, другой служит в правоохранительных органах.

Казахский юноша, окончивший далеко не лучшую школу, Тургун занимался самообразованием, чрезвычайно много читал, не пропускал ни одного культурного мероприятия, посещал киноуниверситет и в результате стал одним из самых образованных и авторитетных людей и на курсе, и на факультете. Он отлично владел русским языком, а его письма (в  том числе присланные к встречам выпускников – он далеко не всегда мог на них приехать) – шедевры эпистолярного жанра.

После окончания Школы Тургун пошел служить в знаменитую Таманскую дивизию. Дедовщина тогда еще только начиналась, но уже была. И, как я позднее узнал, солдат-первогодок Сыздыков начал с ней активно бороться, в том числе выступая на партсобраниях. Испытав немалые неприятности, он вышел из этой борьбы победителем.

После демобилизации Тургун Исхакович уехал на родину. Был делегатом съезда ВЛКСМ. Он единственный из выпускников этого курса имеет высшую награду комсомола: Почетный Знак ВЛКСМ.  Несмотря на пенсионный возраст, работал до пенсии в администрации Кокшетау, трижды дед: старший уже ходит в первый класс, младший бегает, внучка учится в Англии.

Многосторонние интересы отличали и Сашу Толкачева: отличную учебу он соединял с участием в борцовской секции; много занимался спортом. Как и П.К. Гончаров, отличался независимым характером. И пока зависел от меня, держался слегка отчужденно: на литкружок ходил, в киноуниверситет (у меня там тоже была группа ВКШ-овцев) тоже, но откровенных разговоров «за жизнь» не вел. И лишь когда экзамены были сданы, и я уже не имел никакого отношения к старшим курсам, мы стали часто встречаться, обсуждали различные проблемы, вместе с детьми и женой Зоей Николаевной они стали бывать у меня дома.

После ВКШ Саша пошел в органы МВД. Служил на Урале, в маленьком городке Серове. Когда я приехал в Свердловск читать лекции, начальник политотдела МВД города Серова Толкачев вытребовал меня к себе: рассказывать о литературе и культуре в отделениях милиции. В 40-градусный мороз, мы, завернувшись в меховые тулупы, ездили по разбросанным милицейским участкам. Не скажу, что уральские милиционеры были самыми благодарными слушателями, но Саша искренне верил, что их надо просвещать. Уже тогда он вынашивал  мысль о поступлении в Академию МВД.

А после ее окончания и защиты кандидатской диссертации А.В.Толкачев остался в центральном аппарате МВД. Стал доктором наук, генерал-лейтенантом.

Рассказывали (не он!), что однажды в Чечне он заслонил собой Министра, что участвовал в серьезных операциях против боевиков. Судьба его до поры до времени хранила: ни одного ранения; успешное продвижение по службе: генерал-лейтенант, доктор наук. Пока во время поездки на родной Урал Саша не попал в страшную аварию. Только богатырское здоровье, умение врачей и заботы жены буквально вытащили его с того света.

Мы всё реже видимся. Но я регулярно бываю на празднованиях его дней рождений, и с удовольствием наблюдаю, как расширяется круг его друзей: бывшие коллеги по милиции (он теперь на гражданской работе), священнослужители, деятели культуры (вплоть до Башмета) считают своим долгом поздравить новорожденного: значит, уважают.

Вот уже много лет я не знаю, где живет и трудится еще один очень мне дорогой человек Саша Каргаполов. В отличие от тех, о ком я писал выше, он не стал ни генералом, ни высокопоставленным чиновником, ни преуспевающим хозяйственником. Мы подружились на почве его любви к книгам, на общности взглядов на жизнь. Саша, как и я, считал, что надо честно делать свое дело, не подличать, не подстраиваться под мнение начальства. Возможно, он проводил эти свои взгляды более категорично, чем я и чем следовало. Уехав по распределению в Сибирь, он не поладил с местным комсомольским руководством; ушел работать в среднюю школу, где, судя по его письмам, пользовался любовью учеников.  Потом была работа едва ли не лесорубом. Последнее письмо от него сообщало, что он лесник, и что работа эта ему нравится.

12
Галина Владимировна и Виктор Сергеевич Поляковы

Не могу не рассказать  романтическую историю любви Гали и Вити Поляковых. Круглолицый, коренастый, в очках он был образцовым старостой группы. Иногда слишком образцовым. А красавица и хохотушка Галя имела привычку не во всем соблюдать учебную дисциплину, за что Витя ее крепко и регулярно жучил. Казалось, они терпеть не могут друг друга, о чем каждый мне говорил. Но если от любви до ненависти один шаг, то от ненависти до любви, наверное, полшага. Где-то на пару недель до окончания ВКШ ребята ошарашили меня приглашением на свадьбу. И во уже более 35 лет живут счастливо. Виктор Сергеевич — руководитель секретариата  руководителя Администрации Главы  Республики Марий Эл. А Галина Владимировна – генеральный директор аж 4-х кампаний. Их дочь Оксана – кандидат социологических наук, доцент, вторая дочь Марина -инспектор Государственной счетной палаты  Республики Марий Эл. Дочери подарили родителям трех внуков:  Даниилу, Илюшу и Василия. Молодая бабушка, кроме всех забот о семье, взяла на себя вместе со словаком Яном Станковичем, тоже выпускником ВКШ, миссию разыскивать выпускников Школы. Их усилиями на сайте «Однокласники» создан ВКШ-вская группа. Ценой неимоверных усилий Галя нашла даже тех, о ком ходили слухи, что их уже нет в этом мире: Володю Заброду и Толю Трунцева, чьи судьбы не сразу сложились благополучно. Говорят, что людям, которых объявили умершими, суждена долгая жизнь. Даст Бог, еще и увидимся. Тем более, что у «ребят» сегодня всё в порядке.

К числу моих любимцев относился Бронислав Холяво. Я отметил его еще на вступительных экзаменах: спокойный, чтобы не сказать флегматичный,  отличающийся основательностью славянской внешности богатырь. Поступал он из армии (из воздушно-десантных войск) Боря (ребята редко звали его полным именем) был человеком неконфликтным, добрым, правда, иногда любил прихвастнуть своими армейскими подвигами. А вот на всяких соревнованиях Холяво действительно, как правило, оказывался в числе первых. После окончания ВКШ Бронислав вернулся в армию, участвовал в боевых действиях в Афганистане, в Чечне. Приезжая изредка в Москву, он непременно встречался с Лешей Алексеевым, с другими однокурсниками, заходил ко мне домой. Мы много и откровенно говорили о жизни страны, его родной Белоруссии. Его суждения были точны и интересны. При этом  теперь Боря никогда не рассказывал о своих, как я много позже узнал, реальных подвигах, я даже не знал, что у него множество боевых наград. Позднее он руководил КГБ Бреста, был начальникам Белорусской Высшей школы КГБ. Получил звание генерал-майора. Увы, прожил недолго: еще в Афганистане получил какую-то страшную болезнь, по возвращению старался о ней не вспоминать: был увлечен работой. Даже незадолго перед смертью отказался ехать в Москву в госпиталь: много недоделанных дел, выкарапкаюсь. Не выкарапкался.

13
Николай Карелов с детьми. 2012.

Не могу не сказать о Коле Карелове. Сын израненного и  искалеченного  фронтовика, ставшего  талантливым инженером, он усвоил от отца  умение бороться с любыми жизненными невзгодами и сохранять оптимизм. В Школе он отличался необыкновенным стремлением к знаниям. Читал запоем художественную  литературу и по программе, и сверх того, а когда в 1 час  ночи свет в комнатах отключали, перебирался в коридор, где горел слабенький огонек. После окончания ВКШ Коля работал первым секретарем райкома комсомола, заместителем генерального директора областного производственного управления, а когда оно распалось осуществил свою детскую мечту всерьез заняться сельским хозяйством. Взял кредит , приобрел технику( трактор, грузовую машину, комплект навесной техники) и уехал из родного города за 130 км в Заволжский район, где у него был дачный дом, взял в собственность и в аренду 25 гектаров  земли. Через год, в 1992, случился пожар  дом, хозяйственные постройки, все имущество, документы, деньги–– сгорели в одночасье. удалось спасти транспорт и скотину. Жена и дети уговаривали вернуться в Иваново, но Коля не сдался: купил в деревне старый заброшенный дом и начал всё сначала. Через несколько лет умерла соседка, у которой остались две девочки  7 и 8,5 лет. Старшая  — Женя училась вместе с колиным младшим сыном Игорем в одном классе.  Родственники отказались их забрать. Это сделал Коля с женой. А через год зав. районо  привезла им еще одного заморыша, Артура Потемкина, от которого  отказались родители.  Так вот постепенно и насобирали они  10 приемных детей. Узнал я об этом случайно, когда на одну из очередных встреч выпускников Коля привез сына Артура (того самого) поступать в институт. Сегодня парнишка кончил вуз, работает в НПО «Энергия» в Королеве, в свободное время занимается живописью. Сейчас в семье Кареловых живут  четверо  младших. Из первых четверо стали уже  самостоятельными людьми,  двое служат в армии, первые девчонки вышли замуж , подарили приемным родителям троих внучек. Еще  двое внучат у Кареловых от старшего сына,  офицера полиции. А я время от времени вижу в «.Однокрасниках» колины фотографии со всей его большой семьей.

14
Г.А.Бордюгов. 2013

Мои воспоминания затянулись. А надо бы было сказать о получившем международную известность Гене Бордюгове,  докторе наук, председателе международного совета издательских программ и научных проектов АИРО, о бескорыстном Саше Крупенике, о дорогом моему сердцу Толе Пивоваре, о недавно ушедшем из жизни Гене Кожинове, до последних дней сохранявшем оптимизм и написавшем незадолго до смерти на своем сайте в «Однокрасниках»: «Пожалуйста, улыбайтесь», и многих, многих других.

Когда-то на каждом выпускном вечере я желал уходящим хранить в основном царившие в ВКШ лицейские традиции дружбы и порядочности,. Теперь, когда после выпуска даже последних моих питомцев прошло почти 40 лет, могу сказать, что это мое пожелание воплотилось в жизнь.

 

ВКШ – ВУЗ ЛИТЕРАТУРНЫЙ

Не знаю, кто впервые пустил эту шутку, но она широко бытовала среди слушателей и даже среди преподавателей.

Составители учебного плана ВКШ в отличие от многих сегодняшних деятелей образования понимали, что русская литература – нравственная основа общества, во многом заменявшая в России и философию, и педагогику и религию. На четырехгодичном факультете на изучение литературы выделялось четыре семестра (120 часов), что позволяло слушателям успевать прочитать практически все выдающиеся произведения литературы ХХ века: от А. Блока, М. Горького, В. Маяковского и С. Есенина до В. Быкова, В. Тендрякова, Е. Евтушенко, Н. Рубцова.

Только из одних названий произведений кто-то из остроумных слушателей составил целый юмористический рассказ об экзамене по литературе. Не могу удержаться, чтобы не привести его целиком. Курсивом выделены программные произведения:

«Минувшее»

Это было «Необыкновенное  лето». У «Маленькой железной двери в стене»» стояли «Люди из захолустья». Начинались «Хождения по мукам». Еще «Никто не знал» «Как закалялась сталь» и потому, как «Железный поток» шла на сдачу экзамена по литературе. «Иду на грозу», «Жди меня», — сказал я «Машеньке» и, как «Птичка божия», вспорхнул в аудиторию. За столом сидел «Петр Первый». Я протянул ему свою «Синюю тетрадь» и понял, что «Солдатами не рождаются». Началась «Битва в пути». «Во весь голос» я рассказал ему «Про это», потом спел «Персидские мотивы» и показал «Письмо к любимой Молчанова». «Хорошо», — сказал мне «Капитан земли». Но «Первые радости» растаяли, как «Горячий снег». «Две зимы и три лета» я скитался «В поисках радости», но везде приходился «Не ко двору». И тут этот «Человек со стороны» проявил ко мне «Жестокость». «С кем вы, мастера культуры?», — спросил он меня. Это был «Разгром». Из моих уст зазвучала «Поэма ухода». «Ситуация», — подумал я и вышел. У двери еще стояли «Непокоренные». «Привычное дело», — сказала мне «Некрасивая девочка», — «Неудачник».

Последовали «Проводы». Впереди открывалась «За далью — даль», началось «Возвращение на родину». «Сквозь сосен шум» я услышал, как рыдала «Ивушка неплакучая».

Это было «Последнее лето», потом наступило мое «Прощание с юностью».

Я не боялся говорить и о только что реабилитированных писателях: И. Бабеле, А.Платонове, О. Мандельштаме, А. Ахматовой, М. Зощенко. Другое дело, что были темы, о которых нельзя было говорить, то, что думаешь (например, творчество А. Солженицына). Но ведь никто не заставлял и говорить то, что не думаешь. Такие темы просто не затрагивались.

Наши литературные вечера вели член ЦК КПСС Алексей Сурков, лауреат Ленинской премии К.Симонов. На их фоне вполне приемлемыми оказывались либеральные лекции Тамары Лазаревны Мотылевой о зарубежной литературе ХХ столетия, выступления Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Булата Окуджавы. К тому же и тогда и сейчас я считал и считаю, что культура и литература не могут быть однополярными. Поэтому наряду с названными писателями среди наших гостей был и писатели иной направленности: редактор «Нашего современника» Сергей Викулов, автор героической комсомольской повести «И это все о нем» Виль Липатов, ярые поклонники таланта Н. Островского Лев Анненский и Марк Колосов, создатель т.н. «производственной драматургии» Игнатий Дворецкий.

Скажу честно, что на первых порах было нелегко добиться, чтобы слушатели читали книги. У большинства, чего греха таить, не было читательской культуры: в школе писателей «проходили». Каково же было удивление слушателей, когда они выясняли, что в «Егоре Булычеве» Горький ставит вопрос о смысле жизни и об отношении человека к смерти; что фадеевский «Разгром» заставляет задуматься над отношениями руководителя и коллектива, над сущностью гуманизма, а герои Юрия Трифонова решают проблему выбора, которая регулярно возникает   и перед самими ребятами.

И когда литература из «предмета» стала частью жизни, материалом для размышлений – литература стала одним из основных предметов.

Не буду лукавить, что все и сразу читали охотно. В начале работы в ВКШ пришлось поставить несколько двоек и весьма много троек, что вызвало неудовольствие ректората. На мое счастье в это самое время вопрос об итогах сессии в ВКШ был вынесен на бюро ЦК ВЛКСМ. И когда ректор радостно доложил, что по философии, экономике, комсомольскому строительству и ряду других предметов экзамены сданы без троек, первый секретарь ЦК Е.М. Тяжельников, сам в прошлом ректор вуза, неожиданно сказал, что такое может быть только в одном случае: если требования к студенту занижены. Как мне рассказывали, в наступившей тишине прозвучал следующий вопрос: «А хоть по какому-то предмету были поставлены двойки?». И тут наш руководитель вспомнил обо мне и сказал, что были: по литературе. Престиж Школы был спасен, а я на все последующие годы получил индульгенцию на  право строго спрашивать и ставить реальные оценки.

Правда, ко второму экзамену даже самые ленивые и нерасторопные начинали читать и даже спорить. Характерно, что никто никогда не жаловался на мою «свирепость». Приведенный юмористический рассказ об экзамене в основном шутка, хотя в каждой шутке есть и элемент правды. И сейчас, много лет спустя, на всех традиционных сборах выпускников ко мне подходят взрослые люди, уже отцы и матери, а то уже и дедушки и бабушки, и говорят, что литература дала им понимание жизни, что они создали свои библиотеки, стараются привить культуру чтения детям и внукам.

Прошло ровно 36 лет, как я ушел из ВКШ. Но я до сих пор считаю, что годы работы в ВКШ – лучшие в моей жизни.

НЕМНОГО О ДРУЗЬЯХ

Если рассказывать о всех, с кем дружил, воспоминания мои растянутся на много страниц. Возможно я сделаю это, когда окончательно уйду на пенсию. О школьных друзьях и многих, с кем подружился в аспирантуре, я уже написал в «Избранных трудах и воспоминаниях».  О выпускниках ВКЩ, ставших верными друзьями, сказал выше.

Здесь расскажу только о тех, с кем тесно соприкасаюсь сегодня.

15
С Алиной Александровной Ревякиной

Алина Ревякина, дочь известного знатока драматургии А.Н.Островского, была аспиранткой моего шефа П.Д.Краевского, своего рода моей научной сестрицей, и  поистине профессорской дочерью. Не в смысле избалованности  (этого как раз совсем не было: семья Ревякиных жила скромно), а в смысле погруженности в науку. Алена (так ее звали и домашние,  и друзья) была увлечена  изучаемым ею романтизмом, могла бесконечно говорить об А.Грине, писала сверхзаумные статьи. На каждой второй странице  Алининой статьи цитировался Гегель. В отличие от меня Алина была заочницей и работала в знаменитом Московском архитектурном институте на кафедре русского языка для иностранцев.

В те времена (сегодня в это трудно поверить) нужно было с утра занимать месте в Ленинской библиотеке. Уже через 10 минут после открытия сесть было негде. Мы по очереди приходили за 10-15 минут до заветного часа и быстренько занимали месте друг для друга, что правилами библиотеки было категорически запрещено. В обед мы с Алиной шли в библиотечную столовую.  Тут, как правило, происходила одна и та же история. Склонная к полноте Алина убеждала меня, уже тогда весьма упитанного, не брать хлеба, на что я охотно соглашался. Потом мы шли к кофейной стойке, и Алина почти умоляющим голосом говорила: «Давай возьмем по пирожному». Когда подходила наша очередь, мы дружно решали, что, выстояв столько времени, следует взять по два пирожных.

Многие годы Алина работала в реферативном журнале «Литературоведение» ИНИОН РАН. Ее рефераты и целые сборники на самые актуальные литературоведческие книги до сих пор представляют научную ценность. А составленные ею и дважды изданные справочники «Кто есть кто в российском литературоведении» — ее подвиг: собрать сведения о сотнях филологов – подвиг.

16
С Натальей Виктовной Мощинской. Канары

В МГПИ существовала традиция: аспиранты вели практические занятия за своим шефом. Так я познакомился со студенткой 5 курса Наташей Мощинской, ставшей моим самым близким другом на все последующие годы. Наташа была не только отличницей, но и одним из организатором вечерних курсов для рабочей молодежи, готовящейся поступать в вузы. Вскоре после двух или трех наших учебных занятий в ее группе, она предложил мне поработать на этих курсах, стеснительно сообщив, что это бесплатно. На курсах работал и ее муж Саша Пашкевич и ее брат историк Игорь. Мы вместе проводили многие праздники. Игорь отлично пел. Наталья была и до сих пор является кулинаром, как говорится, от бога. В дальнейшем Н.В.Мощинская защитила диссертацию, возглавила кафедру русского языка для иностранцев в РАН, много работала за рубежом, однажды даже вытащила меня на Канары прочитать несколько лекций аспирантам местного университета. Она автор множества книг по методике преподавания русского языка, а главное – прекрасный человек, не устающий и в пенсионном возрасте открывать новых интересных людей и радоваться жизни. Ее сын Иван – стал крупным знатоком компьютеров и дважды сделал маму бабушкой. Саша Пашкевич, выйдя на пенсию, продолжает заниматься судейством соревнований по легкой атлетике. У него какой-то очень высокий (моему разуму непостижимый) разряд в категории судей. Игорь недавно ушел из жизни.

В 1977 году, отдыхая в Крыму, я познакомился с семьей Ломтевых. Их единственный сын Сережа (тогда ему было 14 лет) увлекался кино; состоял в драмколлективе; обладая абсолютным слухом, играл на гитаре и пел; зачитывался фантастикой, бесконечно пересказывая «Гору Звезды» В.Брюсова. Мне было с ним интересно, ему со мной, видимо,  тоже. Я стал бывать у Ломтевых, они разрешали Сереже приезжать ко мне. Сережа стал у нашем доме своим человеком. Мама даже пекла к его приездам пирог.

После окончания школы Сергей два года подряд  пробовал поступить в театральный институт. Не сложилось. Тогда, учитывая, что вторым увлечением была литература, поступил на филфак МГПИ. По окончанию служил в армии. Вернувшись, работал сначала в школе, потом в альма матер, где без аспирантуры написал и защитил диссертацию о своем любимом В.Брюсове. Ссылки на его книгу «Проза русских символистов» я до сих пор встречаю в различных диссертациях. Но работа со студентами молодого преподавателя не привлекала. И он ушел сначала научным сотрудником в Таможенную Академию, затем, получив второе высшее /таможенное/ образование, в практическую таможенную службу. Дослужился до подполковника, а после реорганизации таможни стал советником госслужбы 2 ранга.

17
Сергей Владимирович Ломтев.

Семья Сергея (он сам, его жена Вика, дети – мои крестники Никита и Леночка) стала моей семьей. Никита в чем-то пошел по стопам отца: увлечен литературой. Его стихи и рассказы публикуются в различных журналах. Леночка закончила престижный колледж, работает в Сбербанке.

Московская семья Ломтевых приняла мою китайскую  семью,  подружилась с моей женой.

Не могу не упомянуть о семье Выгон: Наташе и Сереже. Она – доктор наук, профессор. Утверждает, что когда-то я ей помогал советами. Честно говоря, не помню. Но что сегодня она на порядок выше меня по знаниям – это точно. Сережа всю жизнь занимался кинематографией. Но что заставляло меня бесконечно восхищаться: это та любовь и нежная забота, которую они проявляют друг к другу. Их взрослая дочь красавица Ася говорит, что пока не может найти такого жениха, чтобы был, как папа, и заботился о ней, как папа о маме.  Впрочем, в последнее время их преследуют несчастья: Наташа болеет и ушла на пенсию. А Сергей в 2013 году внезапно скончался.

Хочется перечислить с десяток друзей и учеников в Южно-Сахалинске, где я получил звание Заслуженного деятеля науки. Назову только Татьяну Евгеньевну Шумилову, то возглавляющую кафедру литературы, то работающую проректором, и Инну Лифанову, чей сынишка Женя – мой крестник.

Сравнительно недавно у меня появились верные друзья в Благовещенске: семья Забияко. Андрей Павлович – историк, организатор многочисленных международных научных конференций по изучению Сибири и Китая. Анна Анатольевна – доктор филологических наук. Ее диссертация «Лирика «харбинской ноты»: культурное пространство, художественные концепты, версификационная поэтика» существенно расширила и углубила мои немногие исследования о восточной ветви русской поэзии. Меня поражает добросердечие этой семьи: к своим двум детям они добавили двоих приемных. Хотя слово это не подходит к тем отношениям, какие существуют у Забияк между всеми детьми и детьми и взрослыми.

18
Поэт Т.Венцлова, художник и поэт проф. Гао Манн, проф.Лю Вэнфей

После того, как я начал работать в Китае у меня появились многочисленные китайские друзья. Назову только нескольких: профессор Чжан Цзинхуа (мы с Инной называем его сватом – именно он пригласил меня в Пекин и познакомил с будущей женой), профессор Лю Вэнфэй с очаровательной женой профессором Чэнь Фан и два молодых ученых – убежден, что они будущие светила китайской русистики: Ван Дхунзу и Сережа Цисин.

Пусть простят меня те, кого я не назвал. В они всегда живут   моем сердце.


[1] А.Х.Везиров. Моя дипслужба. М.: Художественная литература, 2009.

[2] У меня сохранилась тетрадь с полными списками тех, с кем я работал эти 6 незабвенных лет. Почти с каждым связано то или иное воспоминание. Хотелось почти всех поименно назвать, но тогда эти и так затянувшиеся заметки стали бы неудобоваримыми. Пусть простят меня те, кого я не упомянул: они присутствуют не только в моей старой тетради, но и в моем сердце.


1 комментарий

  1. Прекрасные воспоминания: мне они знакомы по книге, но просмотрел их еще раз. а какие-то места и перечитал.
    Долгих лет Профессору!

Leave a comment