Home » Агеносов Владимир Вениаминович » Статьи » А.АВЕРЧЕНКО В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

Карта сайта

А.АВЕРЧЕНКО В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

Константинополь не был русской литературной Меккой, как Берлин или Париж. Но через него проследовали в Европу почти все эмигранты.

В ноябре 1920 г. сюда на 66 кораблях прибыли 130 тыс. русских беженцев. 32-33 тыс. русских осели здесь надолго, остальные вскоре уехали в страны Европы и (частично) Америки (но не в США, из-за внутреннего экономического кризиса отказавшиеся принимать русских эмигрантов).

23 ноября 1920 г. под председательством известного публициста В.Л.Бурцева, в свое время разоблачившего провокатора Азефа, состоялось собрание русских писателей и журналистов, оказавшихся в Турции, где была создана комиссия для оказания помощи соотечественникам. Возглавил ее старейшина русской литературы Е.Н.Чириков.

В марте 1921 г. возникли первый Союз русских писателей и ученых (во главе с профессором С.К.Гогелем и его заместителем С.И.Варшавским) и первое литературно-художественное общество — имени А.П.Чехова (во главе с писателем — «знаньевцем» И.Д.Сургучевым).

Уже 7(20) марта 1920 г. здесь вышла газета «Русское эхо» (текст ее давался одновременно на русском и французском языках) под редакцией И.Василевского, более известного под псевдонимом Не-Буква.

С 6 мая 1920 г. и до 1925 г. в Константинополе издавалась также на двух языках газета «Вечерняя пресса» («Presse de Soir»). Постоянным автором публицистических статей был С.И.Варшавский (отец будущего прозаика В.Варшавского). Е.Чириков даже после отъезда в Софию, а затем в Прагу присылал в «Вечернюю прессу» свои статьи.

В Константинополе вышел первый, пусть и не очень яркий по составу авторов, альманах писателей-эмигрантов «Рассвет» (1920), возникло первое русское издательское товарищество «Пресса», только за 1920 г. выпустившее 128 книг, 15 журналов и мелких брошюр.

Именно здесь, в Турции, впервые поэтически прозвучал мотив трагедии изгнанничества, столь характерный для всей последующей литературы русского зарубежья: «Из города в город бредем мы бесцельно, / С израненным сердцем, угрюмы и немы… /Ив гневе бессильном, в тоске беспредельной, / Мы сами не знаем, откуда и где мы» (Lolo «Беженцы»).

Наиболее яркой фигурой на литературной ниве Константинополя был А.Т.Аверченко (1881, Севастополь — 1925, Прага), до эмиграции снискавший известность как автор сатирических фельетонов, сотрудник и редактор петербургских журналов начала века: «Сатирикон» и «Новый Сатирикон». В октябре 1920 г. Аверченко покинул Россию. Его творческая деятельность изучена далеко не полно — единственная монография издана в Вашингтоне в 1973 г. (Д.А.Левицкий «Аверченко: Жизненный путь». — 1973). На родине писателя серьезные работы о сатирике принадлежат Л.А.Спиридоновой, О.В.Сергееву, О.Н.Михайлову.

Цель настоящей работы, опираясь на исследованные в Славянской библиотеке в Праге комплекты Константинопольских русских газет  (в первую очередь «Вечерняя пресса» и «Русское эхо»), ввести в научное обращение факты жизни Аверченко — писателя, фельетониста, публициста, руководителя театра и актера, общественного деятеля.

Первые публикации его произведений в Константинополе появились еще до приезда писателя в Турцию: 20(7) марта 1920 г. в первом номере газеты «Русское эхо» был опубликован фельетон «Возвращение»; в третьем (4 апреля) — рассказ «Опасности товарообмена».

Осенью 1920 г. А.Аверченко сам приехал в Константинополь. Его первая публикация в «Вечерней прессе» появилась 4 декабря под заголовком «Записки Простодушного. Предисловие». Сегодня книга издана на родине (М., 1992) и включает, кроме предисловия и заключения, 22 главы-рассказа. 15 из них публиковались в названной газете с 11 февраля 1920 г. по 13 августа 1921 г. А уже 5 сентября 1921 г. появилось сообщение, что «Записки Простодушного» собраны в книгу и поступают в продажу. При этом писатель не включил в окончательный текст рассказ «Хомут, натягиваемый клещами» о принудительном посещении митингов в совдепии (рассказ вошел в книгу «Кубарем по заграницам») и «святочный рассказ» «Выходец с того света». Зато в книгу вошли фельетоны, публиковавшиеся ранее без подзаголовка «Записки Простодушного», — «О гробах, тараканах и пустых внутри бабах», «Русские в Византии», «Гроб» (в книге: «Еще гроб»), «Лотто-Тамболо», «Утопленники».

Параллельно писатель работал над книгой «Кипящий котел», вышедшей в Константинополе в издательстве «Культура» в 1922 г. и рассказывающей в основном о жизни эмиграции. «Кипящий котел» почти не имеет аналогов в «Вечерней прессе», если не считать трех рассказов, вошедших в «Записки Простодушного», и миниатюр: «Баобоб на Пере», «Хороший городок (о Константинополе)», «Тоска по родине» и «Дурная болезнь» (опубликованы с 21 мая 1921 г. по 6 декабря того же года).

Общность проблематики позволяет рассматривать две константинопольские книги писателя вместе.

Персонажи «Кипящего котла» сравниваются автором с различными сортами фарфоровых статуэток. Одни — «старые, потертые, в обветшалых, но изящных, художественно помятых, мягких шляпах и в старинных, лопнувших даже кое-где, ботинках… Статуэтки, нечто вроде старого Сакса или Императорского фарфорового завода, за которые любители прекрасной старины платят огромные деньги». Другие статуэтки — «новые, сверкающие, в пальто с иголочки, в дурно сшитых многотысячных лакированных ботинках с иголочки, чисто выбритые, иногда завитые. Это — ярко раскрашенное аляповатое фарфоровое изделие от берлинского Вертгейма, выпущенное в свет в тысяче штампованных одинаковых экземпляров. Это — новые миллионеры. Первые статуэтки элегически грустны, как, вообще, грустно все, на чем налет благородной старины, вторые — тошнотворно самодовольны. У вторых вместо мозга в голове слежавшаяся грязь, и с этой грязью они лениво думают, что наша теперешняя жизнь самая правильная и что другой и быть не может» .

Это противопоставление пройдет через все дальнейшее творчество А.Аверченко, воплотится и в «Дюжине ножей…» (хронологически они написаны позже «Кипящего котла»), и в «Записках Простодушного».

Если персонажи первого типа вспоминают о петербургских закатах, постановках «Аиды», «Кармен» и «Онегина», об Айседоре Дункан, Леониде Андрееве и «Сатириконе», об изысканных блюдах ресторанов и светской суете, то вторые говорят о семи ящиках лимонов и двенадцати спичек, о какао («Осколки разбитого вдребезги»).

Однако главными объектами осмеяния становятся нувориши, те, кто, спекулируя на трудностях земляков, создали себе «роскошную» жизнь. «Раньше, — каламбурит Аверченко, — на добром стяге было написано «Сим победиши!» Теперь, вместо Сима, пришла пора другого Ноева сына… На русском стяге красуется по новому правописанию: «Хам победиши!» При этом писатель не проводит различия между хамами-эмигрантами и новой советской знатью. И те, и другие шагнули из грязи в князи, оставшись пошляками и невеждами.

Галерея таких типов проходит в рассказах «Константинопольский зверинец», «Второе посещение зверинца», «Русские женщины в Константинополе» и др. «Хозяевами жизни», важно сидящими в заграничных ресторанах, стали петербургские проститутки Динка-Танцуй и Манька-Кавардак, бывший торговец бычачьими шкурами и солеными кишками Филимон Бузыкин. мошенник Христофор Христолидис.

В России тем временем устраивают «шикарный» бал портные Еремей Обкорналов и Птахин, сапожник Сысой Закорюкин, слесарь Огуречный, торговка Голендуха Паскудина («Аристократ Сысой Закорюкин»).

В Константинопольских ресторанах швейцаром служит бывший профессор Бестужевских курсов; «человеком у вешалки» — генерал, официантками — графини и баронесса. Из разночинцев, иронизирует автор, — один буфетчик: бывший настоятель Покровского собора.

Та же картина у советских «аристократов»: играть на балу наняты голодающие профессиональные музыканты экстра-класса; мороженое делает бывший профессор химии. Развозят по домам участников вечеринки кучер барон Менгден, шофер князь Белопольский, извозчик граф Гронский.

В презрении рассказчика к новоявленным «хозяевам жизни» нет даже оттенка высокомерия. «Если бы твоя рука по-прежнему оставалась красной рабочей рукой, — обращается Аверченко к «подвальному мальчику», явившемуся делать маникюр, — я, если хочешь, поцеловал бы ее благоговейно, потому что на ней написано святое слово «труд» («Старый Сакс и Вертгейм»). Однако этот новоявленный джентльмен с маникюром редко моется, но при этом проявляет завидное проворство, занимая в жизни первые места. И писатель обрушивает на него весь свой сарказм.

Сатирик с гневом говорит, что «подвальные мальчики», давно уже потеряли право называть себя рабочими, так как ненавидят и презирают работу («Дневник одного портного»). Доводя до абсурда идею классовой борьбы, писатель создает фантастическую картину: попавшие в катастрофу моряки, вместо того, чтобы грести день и ночь и привести лодку к берегу, организуют профессиональный союз, устанавливают восьмичасовой рабочий день, отказываются грести по праздникам, устраивают забастовки и в результате погибают. И от всего этого выигрывают акулы, сожравшие попавших в шторм классовых борцов («Драма на море»).

Если в описаниях «новых русских» А.Аверченко сохраняет фельетонный стиль, то, обращаясь к портретам рядовых эмигрантов, он более тонко нюансирует свое отношение к ним,  создает многообразие лиц и типов русского человека в эмиграции.

С наибольшим уважением писатель относился к тем, кто и в условиях трудной жизни сохранил интеллигентность, чувство собственного достоинства. «Я не Маруся, — гордо «отшивает» наглого Филимона Бузыкина официантка из рассказа «Русские женщины в Константинополе». — Я баронесса Тизингаузен. Меня зовут Елена Павловна». На наглые притязания ухажера баронесса отвечает звонкой пощечиной. По-старому любит девушку некий Молодой Человек; писатель пишет эти слова с заглавных букв именно потому, что его персонаж из рассказа «Сентиментальный роман» действительно сохранил все качества человека.

Оптимист по натуре, А.Аверченко с удовольствием рассказывает о тех русских, чей оптимизм помогал им выжить. Один из таких — бывший журналист — лежит в гробу в оккультном кабинете и отвечает на вопросы посетителей; другой — бывший поэт — «ходит в женщине»: влезает в бабу из картона и рекламирует ресторан; сестра журналиста «состоит при зеленом таракане»: носит зеленый бант — цвет ездока на тараканьих бегах и ведет запись в тараканий тотализатор. «Ой, крепок еще русский человек, — завершает рассказ Аверченко, — ежели ни гроб его не берет, ни карнавальное чучело не пугает, ежели простой таракан его кормит» («О гробах, тараканах и пустых бабах внутри»).

Милый студентик Петя Козырьков, чтобы не быть изгнанным из убогой комнаты, назанимал денег у знакомых, купил пятьсот коробок сгущенного молока, а через месяц, когда цены в очередной раз подскочили, продал их, нажился, вернул долги и вновь купил. Теперь он владелец торгового дома («Торговый дом «Петя Козырьков»).

Интерес писателя вызывает и противоположный тип русских: доброта, широта характера и непрактичность приводят их к краху. Отношение к ним Простодушного (как называет себя автор) неоднозначно: здесь и насмешка, и сочувствие («Аргонавты и золотое руно», «Утопленники»).

За веселыми ситуациями у Аверченко то и дело проглядывает суровый трагизм. Казалось бы, забавно, что хиромант  (гадатель по руке) дает 24-летнему человеку 52 года, предсказывает, что тот доживет до 240 лет, и в противоречии самому себе утверждает, что его посетитель занимал два королевских престола 70 лет и что умрет он от родов. Но за этой смешной сценой — драма, даже две драмы: молодой человек — инвалид войны, его рука — протез, а пошел он к хироманту, побоявшись признаться, что у него нет руки, потому что «боялся потерять две [предложенные за это нуворишем – В.А.] лиры. Вы знаете, когда пять дней подряд питаешься одними бубликами…». Еще более драматичен финал фельетона «Развороченный муравейник»: если у одного из участников диалога родственники разбросаны по всем концам России и многие погибли, то у другого «все вместе, все девять человек», но как выясняется, радоваться нечему — «они на Новодевичьем кладбище в Москве рядышком лежат».

Не менее драматично, хотя и смешно, рассказывает писатель о тех, кто сумел приспособиться, но потерял то ценное, что составляло сущность русской духовности. В рассказе «Трагедия русского писателя» воспроизводится профессиональная . деградация преуспевшего в эмиграции беллетриста. Через год после эмиграции он «перемещает» одесскую Дерибасовскую улицу в Петербург, а его персонажи начинают объясняться на ломаном языке: «Я есть большой замерзавец на свой хрупкий организм… Подай мне один растягай с немножечком poisson bien frais и одну рюмку рабиновка». Еще через год он пишет: «Была большая дождика. Погода был то, что называй веритабль петербуржьен! Одни молодой господин ходил по одна улица, по имени сей улица: Крещиатик. Ему очень хотелось manger. Он заходишь на Конюшню сесть за медведь и поехать в restaurant, где скажешь : garson, une tasse de рабинович и одна застегайчик aves тарелошка с ухами».

Впрочем, самому А.Аверченко такая опасность не грозила. Его герой-рассказчик — Простодушный — сохранил лучшие черты русского национального характера и языка. Он сохранил благородство и лукавую наивность («Бриллиант в три карата»), верил в идеалы («Русские женщины в Константинополе», «О гробах, тараканах и пустых бабах»), а самое главное — верит в будущее России.

Это будущее воплощено для него в детях. Книга о них, вышедшая в 1922 г., была подготовлена, видимо, тоже в Константинополе, свидетельством чему является появление в «Вечерней прессе» 30 апреля 1921 г. одного из лучших рассказов будущей книги «Под столом».

Работа над книгами не мешала А.Аверченко писать фельетоны о текущей жизни и публиковать их в «Вечерней прессе». За тринадцать с половиной месяцев (с 31 декабря 1920 г., когда появился первый фельетон А.Аверченко «Жизнь за Троцкого», и до 14 апреля 1922 г., когда был напечатан последний — «Светлый праздник в Москве») сатирик опубликовал 46 фельетонов и 17 комментариев под общей рубрикой «Волчьи ягоды».

Большинство фельетонов посвящено откликам писателя на советскую жизнь. Аверченко органически не приемлет широко практиковавшиеся в те годы репрессии, аресты и расстрелы («Самая свободная страна в мире» -10 февр. 1921 г.).

Так, в фельетоне «Жизнь за Троцкого» сатирик переделывает оперу Глинки «Жизнь за царя» на советский манер. Советский режиссер Мейерхольд, иронизирует Аверченко, придаст музыке Глинки фарфорность, введет в первый акт «волосяные скальпы от Чека», «световые эффекты — первой пулеметной команды»; » в конце третьего акта на сцене будут расстреляны три саботажника», и завершается фельетон страшно: «А ночь молчала: у нее были выколоты глаза».

В фельетонах «Смех» (4 авг. 1921 г.) и «Кобра в траве» (12 окт. 1921 г.) главным героем оказывается «веселый» и «добрый» Ф.Дзержинский, с юмором посылающий людей в тюрьму и навещающий в детдоме тех детей, чьи родители репрессированы ЧК.

Темой фельетона может стать абсурдное соединение в жизни России казалось бы несоединимых фактов: например, одновременное открытие памятников кровавому бунтарю Степану Разину и демократу-гуманисту В.Короленко обыгрывается в самом заголовке фельетона — «Коллеги» (30 июня 1921 г.).

В фельетоне «Гибель Козявкиных» (29 окт. 1921 г.) кот за порцию печенки донес на своих хозяев в ЧК, и тех арестовали.

Голод в России и роскошная жизнь революционных вождей — другая постоянная тема фельетонов А.Аверченко: «Голодный пикник» (27 авг. 1921 г.), «Уники о голоде» (30 июля 1921 г.), «Теория Эйнштейна и теория Ползункова» (27 дек. 1921 г.). Писатель, всегда умевший «смачно» писать о еде, рассказывает о том, что еда становится непонятным для современников предметом. Фельетон «Урок литературы» (24 сент. 1921 г.) построен на том, что дети, читая Гоголя, не могут понять, что едят его герои.

При этом Аверченко беспощадно разоблачает демагогию большевистских вождей. В фельетоне «Петерс» (5 марта 1921 г.) сатирик цитирует подлинные слова руководящего чекиста, сказанные им при посещении Ростова-на-Дону: «Разве это голод, когда ваши ростовские помойные ямы набиты разными отбросами». Фельетон заканчивается словами: «Сделали из всей великой России — один общий котел: помойную яму». В дальнейшем писатель переделывает этот фельетон в рассказ, где предложит накормить демагога обедом с таким меню: «Закуска: икра из ваксы, жестянка от анчоусов, яичная скорлупа. Суп: консоме из мыльной воды а-ля Савон с окурками, пирожки из папиросных коробок с пепельным фаршем. Мясо: фрикассе Ра-Мор, жареное на шкаре в мышеловке. Сладкое: шоколадные обертки, яблочная кожура, кофейная гуща».

В фельетоне «Шкляренко и Бондарь» (19 марта 1921 г.) рассказывается, как два матроса, на какое-то время превратившиеся в роскошно одетых чучел, столкнувшись с голодным народом, прозрели и пошли устанавливать правильный порядок, за что были убиты «революционной» машиной власти

Серия фельетонов посвящена В.И.Ленину, Л.Д.Троцкому, Г.Е.Зиновьеву, А.В.Луначарскому («Гамак имени Ленина», «Чудаки», «Через год», «Голодный пикник», ‘Теоретик на кухне» и др.). В них писатель показывал, что теории большевиков несут неисчислимые бедствия народу, в первую очередь — голод и репрессии. Наибольший интерес представляет ответ писателя на широко известный отзыв В.И.Ленина на книгу Аверченко «Дюжина ножей в спину революции». С опозданием на месяц, 12 дек. 1921 г., константинопольские газеты опубликовали рецензию Ленина (Соч., т. ЗЗ, С.111). И через два дня Аверченко ответил фельетоном «Pro domo sua», где в частности писал: «Теперь у меня есть гордое ощущение, что я принес России ощутительную пользу — отнял у Ленина часа полтора своей особой, значит одним декретом меньше, значит десятью нерасстрелянными больше. «И то хлеб», как сказал один сборщик продналога, вешая на воротах бесхлебную старушку». Цитируя ленинские слова о том, что Аверченко «озлобленный белогвардеец», но талантлив, а «таланты надо поощрять», фельетонист писал: «А ну — поверь я вдруг, да сдуру вернись в Советскую Россию? Энти поощрять. Так поощрять, что буду я, издырявленный, сквозить, как ажурный чулок… Сижу и думаю: а не организовать ли «общество защиты писателей от ласкового обращения»?» (14 дек. 1921 г.).

Еще в «Записках Простодушного» А.Аверченко охотно пользовался сравнением человеческого общества с зоопарком. В зверинце он видит и место вождей революции. Зооморфизм (басенные персонажи и сюжеты) использован и в фельетоне «Легенда Бискайского залива», где рассказывалось, как в партию большевиков пришли записываться лошадь, корова и осел. Последний, обосновывая свои заслуги, утверждает: «Только благодаря мне коммунисты в России у власти… Ослами только и держитесь». Фельетон завершается авторским комментарием: «У Брема сказано: «Ослы водятся почти во всех европейских и азиатских странах». Вероятно, поэтому коммунисты так и задержались в России» (с.32).

Впрочем, в фельетонах Аверченко 20-х годов достается не только большевикам, но и меньшевикам — Ю.О.Мартову и Р.А.Абрамовичу («Сказка про белого бычка» — 15 окт. 1921 г.). Объектом постоянных издевок сатирика служит и А.Ф.Керенский, иронически названный «Первым любовником революции» («Об одном господине» — 22 окт. 1921 г.).

Продолжая традиции дореволюционного «Сатирикона», А.Аверченко составляет иронический словарь с пометой: «Агитпросветом и Пролеткультом к обращению не допущен» (29 нояб. 1921 г.). Среди включенных сюда понятий – «Аристократ, но по советской орфографии — Ористократ. Потому, что ори русский человек сто крат? ори двести крат — все равно мир не услышит его». Здесь и «наган — единственное кушанье, которым надеются накормить голодных коммунисты. Если же обед из трех блюд, то на второе маузер, а на сладкое — парабеллум»; «триллион — карманная мелочь советского гражданина на дневные расходы. Возится за ним на трех автомобилях»; Керенский — манекен для френча модного и торгового дома «Зензинов, Минор и К». Перед употреблением взбалтывать. Когда говорит — бьет себя в грудь. Так ему и надо».

Мастерски владеет писатель и жанром короткого отклика на события. Аверченко создал огромный цикл «Волчьи ягоды» — цитаты из газет, речей различных деятелей с кратким, но поразительно едким авторским комментарием. На появившееся в газетах сообщение, что советский дипломат В.В.Воровский был возвращен с итальянской границы с огромными запасами ценностей, писатель откликнулся кратким фельетоном «Полномочный посол» (1 апр. 1924 г.), где всего лишь обыграл фамилию большевика, назвав его Громильским.

Парадокс лежит в основе отклика в «Волчьих ягодах» (2 дек. 1921 г.) на два сообщения советских газет: первое о том, что «в России начинается период созидания и строительства», второе — что в виду топливного кризиса в Крыму приступили к утилизации на топливо белогвардейских надмогильных крестов. Реплика Аверченко убийственна: «А еще большевики хвастали, что они «окончательно поставили крест на белогвардействе». Оказывается наоборот: снимают!»

На словесной игре построен и комментарий к газетному сообщению: «Вчера ковенская полиция обходила город и искореняла русские вывески; ни одного Шлимана и Гузина не найдешь в городе. Все превратились в «Шлимансов» и «Гузикасов» и даже доктор Владимирцев преобразился во Владимироваса». «Литовцам, — пишет в своем миникомментарии сатирик, — можем сказать на чистом литовском языке: «Кудавас чертивас несут? Если не образумитесь, то… скоровас постигневас жестоковас расправас».

Разумеется, при такой интенсивной работе далеко не все созданное писателем относится к шедеврам. Ряд фельетонов написан грубовато. То доброе, что совершалось на родине, писатель не хотел видеть. Тем не менее, многое из созданного в Константинополе не устарело и сегодня.

Журналистская деятельность писателя соединилась с издательской: речь идет о разовом издании журнала «Сатирикон», о чем сообщалось 11 янв. 1922 г. в «Вечерней прессе». К сожалению, сам журнал (альманах?) нами не найден. Удалось установить, что в нем были помещены стихи самого А.Аверченко и рассказ о старой Москве В.Свободина.

Артист Императорских театров Владимир Павлович Свободин был вторым руководителем созданного А.Аверченко театра «Гнездо перелетных птиц». Нами реконструирован репертуар этого театра в Константинополе. Театр начал свою деятельность в Стамбуле в конце января 1921 г. спектаклями по пьесам А.Аверченко «Дедушкина проказа» и «Ночевала тучка золотая». В марте репертуар пополнился пьесой того же автора «Макс», где А.Аверченко по крайней мере три раза (12 и 13 марта и 7 мая) исполнял главную роль. С января 1922 г. в театре шла пьеса Аверченко «Товарищ». 28 янв. и 2 марта того же года в театре был бенефис писателя, а 13 и 14 марта проходили вечера его рассказов. Нами обнаружен только текст пьесы «Товарищ», являющейся переделкой рассказа 1908 г. «Друг» (Аверченко А. Бенгальские огни: Одноактные пьесы и водевили. — JI., 1991).

Не был чужд писатель и общественно-организаторской деятельности: 3 янв. 1921 г. создается Константинопольский Союз русских писателей и журналистов (СРПиЖ) — А.Т.Аверченко выступает в качестве одного их его учредителей. Через три месяца он входит в Общество взаимопомощи писателям. Правда, СРПиЖ в Турции не играл такой роли, как в Праге, Париже или Берлине: большинство его членов довольно быстро переехали в Европу. Оставшиеся организовали Общество ученых и писателей. И вновь Аверченко в числе тех, кто хлопотал о проведении вечера помощи членам этого общества: вечер состоялся в конце марта 1922 г.

Последним актом деятельности Аверченко в Константинополе была лекция «О юморе», прочитанная накануне отъезда в Болгарию 12 апр. 1922 г. Напутственное слово писателю произнес А.П.Баженов. Вместо с Аверченко уехал и театр.

 

«Литературоведение» ИНИОН РАН. Серия 7. – М., 1996, № 4.