Home » Агеносов Владимир Вениаминович » Статьи » Некоторые итоги развития литературы ХХ века

Карта сайта

Некоторые итоги развития литературы ХХ века

Завершение ХХ столетия позволяет обратиться к проблеме взаимоотношения литературного процесса последних ста лет с литературным процессом всей русской словесности и, особенно, XIX века. Цель настоящего доклада выявить те наиболее продуктивные нравственные проблемы и художественные школы предшествующих столетий, которые нашли продолжение или развитие в литературе ХХ века.

В числе имен художников XIX века, чье влияние безусловно  признано всеми русскими писателями прошедшего столетия, имя Пушкина. Юбилеи великого писателя отмечались как в Советской России, так и в русском зарубежье. Художников разных лагерей привлекало пушкинское  приятие мира,   вера в безусловное и вечное существование света в мире, где преобладает, но не торжествует мрак. К  пушкинской гармонии стремились (порой ценой мучительных исканий) практически все большие писатели: от В.Маяковского и  С.Есенина до Б.Пастернака и И.Елагина, от И.Бунина и И.Шмелева до М.Пришвина, Л.Леонова и  М.Шолохова.

Вместе с тем, начатое Лермонтовым и продолженное Тютчевым разрушение гармонии мира и гармоничной поэзии поставило перед всей литературой ХХ столетия вопрос о возможности или недосягаемости гармонии. 

Современникам  ХХ столетие представлялось железным, беспощадным, дисгармоничным. Рушились идеалы, обнаруживалась   несостоятельность прежних и новых теорий.

Даже в творчестве крупных советских писателей (Маяковского, Твардовского, Шолохова, Леонова), стоявших на более оптимистичных позициях, чем художники диаспоры или андеграунда, неизменно присутствовал трагический элемент. Авторы вели своих персонажей через  нравственные поиски к преодолению в финале дисгармонии, но при  этом за редким исключением настойчиво уходили от разговора о дальнейшей судьбе героя (достаточно вспомнить финал шолоховского «Тихого Дона», фадеевского «Разгрома» и даже «Василия Теркина» А.Твардовского).

Не выдержала испытания горьковская оптимистическая концепция обретения человеком гармонии в революционной борьбе. Реальная революция вызвала известный горьковский цикл «Несвоевременных мыслей», а романтически воплощенное в «Матери»  возрождение человека не нашло реалистического изображения в художественном творчестве писателя.

Подобная судьба постигла и поэзию В.Маяковского. Финал поэмы «Про это» и «Вступление к поэме «Во весь голос», являет собой поэтически мощно выраженное чувство неудовлетворенности современностью. Обретение искомой пушкинской гармонии поэт относит в далекое «завтра».

Проделавший в той сложной исторической эпохе вместе с русским народом крестный путь страданий  и, казалось бы, обретший в поздних стихах пушкинскую умиротворенность, Сергей Есенин незадолго до смерти публикует «Черного человека», где явно выражена мысль о невозможности обретения гармонии.

Не приходится говорить, что осознание дисгармоничности мира и самоотверженные попытки ее преодоления  творчеством характеризует произведения таких поэтов  советского андеграунда, как О.Мандельштам, А.Ахматова, Н.Клюев и другие.

Еще отчетливее трагическое  осознание невозможности гармонии  ХХ века ощущается в литературе русского зарубежья. Знаменитый спор Г.Адамовича и В.Ходасевича о путях развития русской поэзии по сути дела являлся спором о возможности или невозможности продолжения пушкинской гармонической поэзии. Наиболее полно сущность противоречий выразил Г.Иванов в «Распаде атома». «Пушкинская Россия обманула, предала», заставив поверить в могущество искусства, писал Иванов.  «Чуда  уже  и  совершить  нельзя, ложь  искусства  нельзя выдать за правду»,  мертвое нельзя оплодотворить.  Выход   из тупика автор «Распада атома» видел в том, чтобы найти новые способы  рассказа  об  этом жестоком   и   простом  мире  абсурда,  упростить  поэтические средства, «изжить» из поэзии «поэзию»  в  том  ее  понимании, которое было характерно для XIX века. Недосягаемой пушкинской гармонии Г.Иванов противопоставлял лермонтовскую дисгармонию. Характерно, что главный оппонент Адамовича и Иванова Владислав Ходасевич, теоретически настаивавший на продолжении традиций классически гармоничной поэзии в стиле Пушкина и Державина,   в своей поздней поэтической практике (сборники «Тяжелая лира» и «Европейская ночь») пришел к отрицаемой им дисгармонии, после чего перестал писать и публиковать стихи.

Не только творчество поэтов «парижской ноты» (Б.Поплавский, Д.Кнут, Л.Червинская,А.Штейгер и др.), но и иронизировавшего над ними В.Смоленского, и далекой  от парижан М.Цветаевой, и относящегося ко второй волне эмиграции И.Елагина. и эмигранта третьей волны И.Бродского отличает это балансирование на грани трагического восприятия мира, страстного желания восстановить пушкинскую гармонию и понимания невозможности этой реставрации.

Именно здесь кроется та русская национальная черта, которую охарактеризовал Ф.Достоевский, вложив в уста старца Зосимы характеристику Ивана Карамазова – фигуры, предвосхитившей человека ХХ века. «Идея не решена в вашем сердце, — говорит старец Ивану. – В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения». А на вопрос Ивана, может ли быть найдено решение в положительную сторону, Зосима отвечает: «Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучаться…»[1].

Вот почему даже в стихах Б.Поплавского, наиболее пессимистично изображавшего мир, присутствуют такие признания, как   «Полон солнечной радости весь я» («Разметавшись широко у  моря…») или

Смерть глубока, но глубже воскресенье

         Прозрачных листьев и горячих трав.

         Я понял вдруг, что может быть весенний

         Прекрасный мир и радостен и прав.

                    («Над солнечною музыкой воды»).

Можно с полной уверенностью утверждать, что во всех проявлениях истинно высокой литературы  ХХ века сопрягается доведенная до крайности экзистенциальная  мысль о трагедии существования, намеченная в предшествующей  русской литературе, стремление к пушкинской гармонии, осознание ее невозможности и заменена  стоицизмом, выраженном Пушкиным в афоризме «На свете счастья нет, но есть покой и воля». При этом два последних понятия означают внутреннюю убежденность в правоте своей нравственной позиции и действии в соответствии с этой убежденностью. Упор не последнее является следствием ряда философских учений (от марксизма до ницшеанства), творчески преобразованных  М.Горьким, роль и значение которого для литературы ХХ века только начинает вновь осмысляться.

Сказанное позволяет назвать еще три исторических имени писателей, чье творчество определило основные направления развития русской прозы ХХ столетия: Гоголь, Л.Толстой и Достоевский. При этом наметились характерные тенденции переосмысления вклада названных писателей в литературный процесс.

ХХ век практически отказался от идущего от В.Г.Белинского понимания Гоголя как основателя «натуральной школы». Кризис позитивизма и того реализма, который всё более захватывал позиции в начале прошедшего столетия, подорвал основу традиционной трактовки. Гоголь всё чаще рассматривается как мистик в проблематике и как  мастер фантастически-реалистической прозы в эстетике.

Произошло изменение и в оценке творчества Л.Толстого и Достоевского. Речь идет не  об отказе  от ленинских политических оценок обоих художников (литературоведение диаспоры никогда не принимало этих оценок). Имеется в виду совершенно иное. По мере взаимодействия русской литературы с мировой (проблема для особого рассмотрения) стало ясно, что эпическое, явно тяготеющее к гармонии толстовское изображение мира, всё чаще соседствует с  более драматичным (дисгармоничным) повествованием в манере Достоевского. Думается, что именно это имел в виду профессор М.М.Голубков, когда писал, что «социальная конкретика художественного содержания классического реализма уступала место обращению к универсальным, бытийным, онтологическим проблемам. Изменилась общелитературная концепция личности: «социальный человек» реализма уступал место человеку, укорененному не в современности, но в вечности: «вечности заложник» (Б.Пастернак)  вырывался из «плена времени»[2]. Не принимая некоторой категоричности этого утверждения, идущей от Е.Эткинда[3],   я бы сказал, что социальная проблематика литературы ХХ века, характерная для века предшествующего,  всё более обогащалась общефилософской.

При этом  даже произведения с эпическим хронотопом повествования, предполагающие анализ социальных явлений, обретали интертекстуальное звучание (большинство романов Л.Леонова; проза М.Алданова, «Жизнь и судьба» В.Гроссмана; «Генерал и его армия» Г.Владимова), включали в себя мифы, языческие и христианские мотивы («Петр Первый» А.Толстого, «Тихий Дон» М.Шолохова, «Берег» и «Выбор» Ю.Бондарева), накладывали мифы и переосмысленные христианские предания на социальную реальность («Доктор Живаго» Б.Пастернака, «Мастер и Маргарита» М.Булгакова) и порой сами становились мифологическими (романы Д.Мережковского, «Кащеева цепь» М.Пришвина, «Чевенгур» А.Платонова,).

В последних случаях, «философская  идея обретала  адекватную повышенно обобщенную форму»[4]. Как справедливо писал Л.Леонов в статье «Достоевский и Толстой»,  речь идет не о «сравнительной масштабности двух абсолютных гениев», а «всего только о выявившихся преимуществах  достоевского творческого метода. […] Они заключаются в большей емкости последнего, в его обобщенной алгебраичности, так сказать – шекспириальности его философской партитуры, исключающей бытовой сор, частное и местное, с выделением более чистого продукта национальной мысли»[5].

Философизация  литературы, необходимость создания новой концепции мира и личности, учитывающей негативный опыт развития цивилизации в социальной и гносеологической сферах реализовалась в неомифологизме, постмодернизме, философско-юмористическом мироощущении и т.д.

На мой взгляд, и так называемый неореализм А.Чехова и позднего И.Бунина и писателей их школы (например, Ю.Трифонова) является попыткой концентрированно выразить единство социального и общечеловеческого  с преобладанием последнего.

Еще одной особенностью литературного процесса ХХ века стало использование вышеназванных гоголевских  традиций. В первую очередь речь идет о философско-юмористическом мировосприятии, когда сатира уступает место юмору, помогающему преодолеть трагедию бытия («смехом заглушить стенания», как говорила Тэффи)[6].  Речь идет о таких художниках, как М.Зощенко, М.Булгаков, из поздних – С.Довлатов. Продолжением гоголевских традиций стало и усиление роли фантастики (от рационалистической в романе Е.Замятина «Мы» до сюрреалистической в романах А.Белого и прозе К.Вагинова), мифотворчества (от символистов до новокрестьянских прозаиков и М.Пришвина); философская обработка сюжетов (от древнерусских житий и преданий в творчестве А.Ремизова до детективных у Б.Поплавского и Г.Газданова). К гоголевским традициям в узком стилистическом смысле этого слова, бесспорно, относится и творчество В.Набокова.

В уже упоминавшейся работе М.М.Голубкова обстоятельно показано, что, начиная с Серебряного века и группы ОБЭРИУ в литературе прошедшего века «пробивались ростки постмодернистской поэтики, формировались парадигмы принципиально нового художественного сознания», когда новообретенная художественная система «превратила художественное творчество в игру, а литературу – в изящную словесность».  Отрицать наличие  этой тенденции  бессмысленно. Другое дело, что  у многих писателей и критиков литература постмодерна вызывает отторжение (вплоть до полного и весьма агрессивного неприятия). Они склонны отделять постмодернизм от национального литературного процесса.  М.М.Голубков, в частности, считает, что развитие постмодернисткой тенденции пока привело к кризису литературы  («культурному вакууму»)[7].

Иначе воспринимают постмодернизм Н.Л.Лейдерман и М.Н.Липовецкий. В работе этих ученых «Современная русская литература»[8] творчество прозаиков Вен.Ерофеева, Саши Соколова, А.Битова, В.Сорокина, В.Пелевина и большой группы поэтов[9] рассматривается как закономерное явление, объединяющее русскую литературу с современным мировым литературным процессом. Мне приходилось писать, что у игровой литературы есть и глубокие корни в русском фольклоре (театр Петрушки, скороговорки и частушки), сатирических повестях XVII  века, в шутливой поэзии И.Баркова, озорных стихах и поэмах А.Пушкина и М.Лермонтова[10].

Иное дело, что видеть только в этом направлении будущее русской литературы – неправомерно. Не случайно в учебнике Лейдермана и Липовецкого большое внимание уделено и тому, что они называют постреализмом, имея в виду С.Довлатова, Л.Петрушевскую, В.Маканина, И.Бродского.

Резюмируя, можно утверждать, что русская литература ХХ века стала преемницей по крайней мере   нескольких традиций русского литературного процесса предшествующих веков, весьма причудливо синтезировав их. Так пушкинская гармония и лермонтовско-тютчевская  дисгармония обусловили мировосприятие и отражение своеобразия драматического прошлого столетия. Соединение толстовского и достоевского художественных методов породили явление социально-онтологической литературы. И в частности, философского метажанра. Традиция философско-юмористического мироощущения, идущая от русского фольклора к Гоголю нашла двоякое воплощение: с одной стороны, в творчестве  Тэффи, М.Зощенко, Ф.Искандера, Вен.Ерофеева, С.Довлатова, В.Войновича,  с другой — в постмодернизме.

Бесспорно, что на развитие русского литературного процесса ХХ века оказало влияние и знакомство писателей СССР (позже России) с творчеством зарубежных писателей (европейских,  латино-американских, азиатских). Но это уже предмет другого исследования.

 

 



[1] Ф.М.Достоевский. Собр. Соч.: В 15 т. — Л., 1991. — Т. 9. – С. 81.

 

[2] М.М.Голубков. ХХ век как литературная эпоха //Русская литература ХХ века: Итоги и перспективы изучения. Сборник научных трудов, посвященный 60-летию проф. В.В.Агеносова. – М., 2002. – С. 16.

 

[3] Е.Эткинд. Там, внутри: о русской  поэзии ХХ века. —  СПб., 1997. – С. 12.

 

[4] В.В.Агеносов. Советский философский роман. – М., 1989. – С. 16.

 

[5] Л.Леонов. Собр. Соч.: В 10 т. – М., 1984.  Т. 10. – С. 529.

 

[6] Обстоятельный анализ этого явления дан в монографии Н.С.Выгон «Юмористическое мироощущение в русской прозе». — М., 2000.

 

[7] М.М.Голубков. Указ. соч. – С. 19-20.

 

[8] Н.Л.Лейдерман и М.Н.Липовецкий. Современная русская литература: Новый учебник по литературе в 3-х книгах. Кн. 2-3. – М., 2001.

 

[9] К сожалению, вне поля зрения двух ученых осталось творчество крупнейшего поэта русского зарубежья Николая Моршена (1917-2001), полное собрание стихов  которого «Пуще неволи» с моим предисловием вышло в Москве в 2000 г.

 

[10] Русская литература ХХ века: Учебник для 11 класса: В 2-х ч. – М., 1996. — Ч. 1. – С. 5.

 

 

Филологические науки. – 2003. — № 1. – С. 3-9.